Известный когда-то в нашем крае Виктор Степанович Пастернак (на снимке) выпустил книгу «Воспоминания. Размышления» (Хабаровское книжное издательство, 2005 год).

В апреле 1990 года первый секретарь Хабаровского крайкома КПСС Пастернак по личной просьбе ушел на пенсию и покинул свой пост. И город Хабаровск тоже. Оказавшись в Москве (там находили приют все бывшие первые секретари), человек заскучал и 25 февраля 1991 года взял большую «общую тетрадь в клеточку и начал свои «Воспоминания». Хватило меня на 25 страниц».
Он вернется к отложенной тетрадке через 10 лет, после своего 70-летия, в январе 2001 года. И совсем недавно книга почти в пятьсот страниц увидела свет. Что же побудило бывшего партийного и советского работника взяться за перо? Вот что он пишет сам: «Мои воспоминания - это не мемуары, рассчитанные на широкий круг читателей, с обобщениями и анализом происходящих событий и общественных явлений. Это, скорее, личные автобиографические записки, касающиеся служебной деятельности, для моих внуков и правнуков». Но, как известно, путь от замысла до исполнения - дистанция огромного размера. Книга у Виктора Степановича получилась не только «для внуков и правнуков». Ведь писал ее человек общественно значимый для своего времени. Многое познавший и понявший в нем.
Он родился в Читинской области в крестьянской семье, раскулаченной в начале тридцатых и сосланной в северную глухомань Хабаровского края. Детство прошло на золотых приисках, среднюю школу окончил в одной из школ района им. Полины Осипенко, поступил в Хабаровский институт инженеров железнодорожного транспорта, где стал классным спортсменом, выступал в составе сборной края и России по волейболу. После окончания вуза трудовую биографию начал на заводе «Амурсталь» слесарем, работал конструктором, заместителем начальника цеха, директором Хабаровского кислородного завода. Больше всего В.С. Пастернак известен как партийный и советский работник, он был секретарем Индустриального райкома партии, Хабаровского горкома и обкома партии Еврейской автономной области. Многие годы работал первым заместителем председателя Хабаровского крайисполкома и его председателем. С этой должности был переведен заведующим отделом транспорта и связи в ЦК КПСС. Через два с половиной года сменил А.К. Черного на посту первого секретаря Хабаровского крайкома партии. С этой должности, как уже упоминалось, ушел на пенсию.
Книга Пастернака состоит из трех частей, первая из которых - это воспоминания, начатые с детства, с родовых корней, а две другие - размышления о том, что произошло с той страной, которой так долго служил Виктор Степанович Пастернак. Как всякий мыслящий человек, он пытается разобраться в сложнейшей истории и деяниях государства, в котором жили и трудились, вставали на защиту его предки, где продолжают жить и работать потомки. Его наблюдения и размышления освещены личным видением проходящих в обществе процессов. Не все они бесспорны, с автором можно не соглашаться, как он делает это сам со своими многочисленными оппонентами.
Как рассказывает редактор книги Алим Абдрашитов, ее автор сам вышел на издательство, предложив познакомиться с написанным. После чего начался процесс редактирования, согласование необходимых сокращений, уточнений, подбор фотоиллюстраций, комментариев.
Мы публикуем несколько фрагментов из книги воспоминаний В.С. Пастернака.
Первым предлагаем отрывок из главы «На партийной работе», где рассказывается о событиях шестидесятых годов прошлого века, когда его избрали вторым секретарем Индустриального райкома КПСС г. Хабаровска. «Я даже никому не задал вопроса, какая у меня будет зарплата. Только после избрания мне Шитиков потихоньку сказал, что пусть меня не очень смущает зарплата секретаря в 190 рублей, это только вначале, потом будет больше. На заводе… зарплата с премиальными была в среднем 400 рублей в месяц», - пишет автор.

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.

Прием по личным вопросам
При советской власти существовал неукоснительный порядок для руководителей (партийных, советских, профсоюзных и хозяйственных) всех рангов: регулярный прием граждан по личным вопросам. Однажды на один из первых моих приемов записался гражданин, которого очень хорошо знали во всех инстанциях как нахального и бесстыжего хама. Не было случая, чтобы он ушел, не оскорбив принимавшего. Когда его фамилию увидела в списке записавшихся на прием секретарь райкома З.И. Литвинцева, она, рассказав мне, что это за личность, стала уговаривать не принимать его под любым предлогом. Но я никого не вычеркивал, и наша встреча состоялась.
Это был мужчина, не замученный голодом или трудом, лет на шесть старше меня. Он начал «плакаться» на свою судьбу каким-то лебезящим голосом и все время заканчивал «куплеты» своей «песни» нахальными и необоснованными требованиями. Его голос и тон «крепчали» по мере того, как я отклонял его вымогательства. Он заявил, что ему хорошо известно, как нам ежемесячно в конвертах вручается большая сумма денег помимо зарплаты. А закончились его «монологи» в жутко хамском тоне открытыми оскорблениями. Самым «безобидным» было, например, такое: «Ты, гад, уселся в этом кабинете под портретом Ленина, пьешь кровь трудового народа, твоя семья купается, как сыр в масле, объедаясь за мой счет!» - и т.д. Я все терпел, зная, меня провоцируют на срыв, чтобы «накатать» жалобу «выше». Но когда он начал оскорблять мою семью, во мне все перевернулось. Я, не помня себя, обошел стол, схватил его за грудки и так тряхнул, что он облетел вокруг меня. Не выпуская его из рук, сказал ему такое и таким «шепотом», что он начал молить о пощаде, обещая стать «святым». Не помню толком, что ему говорил, но до самой двери тряс его что было силы. Когда вышвырнул за дверь, долго не мог прийти в себя. Потом, извинившись перед ожидавшими в приемной людьми, зашел к Литвинцевой в кабинет напротив. Она посмотрела на меня и с тревогой спросила: «Что случилось?» Я ей коротко рассказал. Она забеспокоилась, пожалуй, больше меня, сказав, что теперь этот подлец затравит всех жалобами. Но получилось наоборот: этот гражданин вообще прекратил ходить с жалобами. Надо мной подшучивали: «Поделись опытом приема граждан». Этот случай вспомнил к тому, чтобы показать, каким я был еще не-опытным и «откровенным», совсем, конечно, не оправдывая себя в допущенной несдержанности. В моей практике больше подобного не случалось, но узнал, что на некоторых хамов именно такая реакция оказывает нужное воздействие.
Со временем, благодаря Валиной «изобретательности», мы как-то приспособились к моей зарплате. Конечно, легко говорить «как-то», а ведь все это легло на плечи Вали. Мои три дочки доросли «до невест» во всем, пошитом мамочкой. Да и себе Валя не могла позволить купить самое необходимое, все шила сама из самых дешевеньких тканей, а коллеги восторгались ее модными нарядами. Вот так жили на самом деле те «партократы», которых сегодняшние «дерьмократы», сами выросшие в обеспеченных семьях, пытаются оболгать и очернить перед молодежью, ничего не знающей про то прошлое...
В марте 1966 г. меня избрали секретарем Хабаровского горкома партии. Это было неожиданно, так как в других райкомах города секретари, занимающиеся вопросами экономики, имели больший партийный опыт и стаж работы.
В том же году меня избрали вторым секретарем горкома КПСС (скоропостижно скончался от сердечного приступа В.И. Коковкин).
Годы работы вторым секретарем Хабаровского горкома партии - это годы моего становления как профессионального партийного работника. Когда был еще в райкоме, со мной как-то завел разговор заведующий орготделом крайкома Николай Михайлович Костиков о поездке в Москву на учебу в высшую партийную школу при ЦК КПСС. Он обосновывал получение высшего политического образования перспективой моего служебного роста на партийной работе. Я отказался, считая это совершенно невозможным ни по нашим семейным обстоятельствам, ни по тогдашнему видению перспектив своей трудовой деятельности (думал, мое будущее - хозяйственная работа на производстве). Но судьба распорядилась по-другому. Всего через три года оказался, образно говоря, «первым заместителем» у первого секретаря Хабаровского горкома КПСС Николая Александровича Крылова, который еще недавно довольно бескомпромиссно провел со мной собеседование на предмет перехода на партийную работу…
Работали мы вместе более шести лет. Два последних года в горкоме партии для Н.А. Крылова оказались сложными. В 1970 г. в руководстве края произошли большие изменения. Первый секретарь крайкома А.П. Шитиков был избран председателем Совета Союза Верховного Совета СССР. Вместо него по предложению ЦК КПСС первым секретарем крайкома избрали Алексея Клементьевича Черного, работавшего председателем крайисполкома. Между Черным и Крыловым с первых же дней установились сложные, натянутые взаимоотношения. Подлинная причина этого мне неизвестна. Сведущие в аппаратных интригах партийцы говорили, что это давнишняя история. Некоторые причину видели в том, что они оба - претенденты на пост первого лица в крае. И их вражда-де - результат борьбы за власть. Одно могу сказать: они разные люди и по складу характера, и по стилю работы. И не могли сработаться. А.К. Черный - приверженец авторитарного стиля руководства - требовал беспрекословного себе подчинения. Н.А. Крылов был не из тех людей, которыми можно диктаторски командовать. Два года скрытая борьба продолжалась, я почувствовал, что это такое и как это вредит общему делу.
Однажды меня пригласил для беседы А.К. Черный. В аппарате крайкома трепачи-всезнайки поспешили до встречи с ним «по секрету» шепнуть, что речь пойдет о моем переводе на должность председателя горисполкома. Я не стремился к более высокому служебному посту, мне нравилось работать с Крыловым. К тому же такая замена Юрия Викторовича Домнина, работавшего тогда председателем Хабаровского горисполкома, не казалась оправданной. Решил - откажусь от этого предложения. С самого начала беседы стала понятной ее направленность: я должен поддержать критику в адрес Крылова, а другими словами, мне завуалированно предлагалось, как сейчас модно говорить, перейти в «команду Черного». Я расценивал даже справедливые критические замечания в адрес Крылова, относящимися и ко мне, так как это и мои недоработки. Отмежевываться в таких условиях от Крылова значило предать товарища, который тебе полностью доверяет. Об этом я прямо и сказал А.К. Черному. И поспешил (раньше нужного времени) ему сообщить, что мне известна причина моего приглашения, что не хочу переходить на должность председателя горисполкома, что если устраиваю крайком на должности второго секретаря горкома, то предпочел бы на ней остаться. А на место председателя горисполкома, если уж крайком решил заменить Ю.В. Домнина, предложил Павла Леонтьевича Морозова (о нем расскажу ниже). Черный был, как мне показалось, удивлен моей позицией и возмущен болтливостью работников своего аппарата. Не добившись признания, кто сообщил эту «чушь о моем назначении», он официальным тоном сказал, что и не собирался делать мне такого предложения. Выслушав мои обоснования по кандидатуре П.Л. Морозова, закончил беседу словами: «Иди, работай».
Морозова вскоре избрали председателем горисполкома. Через некоторое время (в 1972 г.) Н.А. Крылова А.К. Черный перевел под свое непосредственное подчинение в аппарат крайкома КПСС заведующим отделом административных органов (в должности такого уровня Н.А. Крылов работал десять лет назад). Так Черный отстранил своего бывшего конкурента от руководства крупнейшей партийной организацией края (Хабаровская парторганизация составляла половину краевой) и получил возможность постоянно контролировать его работу. Как только Крылову исполнилось 60 лет, его отправили на пенсию. В возрасте 75 лет он скончался от сердечного приступа.
Вместо Н.А. Крылова первым секретарем Хабаровского горкома КПСС был избран директор завода им. A.M. Горького Александр Григорьевич Попов. А меня предупредили, что если к А.Г. Попову появятся претензии за недостатки в партийной работе, отвечать буду я, и расценят это, как нежелание помочь новому «первому» и «подсиживание» его моей «персоной». Так дали и мне понять, во что обошлось нежелание перейти в «новую команду». Вот такие обороты и формы принимала иногда аппаратная борьба за власть на «провинциальном» уровне и в те времена. Через год встал вопрос и о моем переводе (но об этом позднее, добавлю только: «пути Господни неисповедимы» - кто мог тогда предполагать, что пройдут годы, и я сменю А.К. Черного на его посту?).

Павел Морозов
Теперь хотелось бы коротко рассказать о Павле Леонтьевиче Морозове, который к концу трудовой жизни стал самым близким моим другом.
С Павлом Морозовым я познакомился, когда учился на третьем курсе в институте. Павел тогда поступил на первый курс нашего факультета и жил в общежитии на одном этаже с нами. Он поступил в институт после окончания школы военных техников (железнодорожного техникума) в Сибири и уже поработал на производстве. Павел старше меня на год, но выглядел моложе. Этому способствовала не только внешность, но и манера поведения. Всегда веселый, общительный, очень контактный и остроумный, он в скором времени стал известен всему институту. Материально Павлу жилось трудно: отца уже не было, в Сибири осталась мама с младшим братом и сестрой. Мы помогли ему устроиться преподавателем физкультуры в ту же школу, где я тренировал ребят. Это нас сблизило: уроки физкультуры часто превращались в тренировки по волейболу или баскетболу.
Бывают люди, которые от рождения призваны заниматься общественной работой. К этой категории с полным основанием можно отнести Павлика (буду так его называть, так мне привычнее). Через год все студенты ХабИИЖТа единодушно считали, что студенческую профсоюзную организацию должен возглавлять только Павлик Морозов. Так они и сделали. И все оставшиеся годы учебы в институте Павлика избирали председателем студенческого профкома. Это был неиссякаемый «генератор» идей. Ректор (тогда еще начальник, генерал-железнодорожник) Валентин Иосифович Дмитренко (который «закатил» мне трояк по сопромату) «стонал» от бесчисленных запросов профкома по финансированию самых «бредовых» (как он говорил) начинаний Морозова, но отказать ему «не поднималась рука». Во-первых, эти «бредовые» начинания оказывались «передовым опытом» и поднимали авторитет не только студенческого профсоюза, но и, как сейчас модно говорить, «имидж» начальника, а во-вторых, как можно отказать, когда начальник «был просто влюблен» в этого Павлика Морозова.
После окончания института Павел приехал (вслед за нами, «первопроходцами»-хабиижтовцами) на «Амурсталь». Начал трудовую деятельность, как и я после института, на паровозе, но вскоре его назначили заместителем начальника железнодорожного цеха, а еще через два года металлурги «Амурстали», как ранее и студенты ХабИИЖТа, пришли к единодушному мнению, что председателем заводского профсоюзного комитета должен быть только Павлик Морозов. Так они и сделали. И не пожалели: он самозабвенно отстаивал интересы рабочих, активизировалась эта общественная организация. На заводе больше стали строить жилых домов, социальных объектов, нуждающиеся получали помощь и внимание.
Волею судьбы (а скорее, волею тех людей, которые определяли кадровую политику) произошло так, что после избрания меня секретарем райкома Павла назначили вместо меня главным инженером предприятия № 32, затем он стал и директором его. Когда я работал уже вторым секретарем горкома, решался вопрос о председателе райисполкома в Индустриальном районе. Я предложил в числе других кандидатур рассмотреть и П.Л. Морозова. Павел, узнав об этом, срочно «сбежал» в отпуск в санаторий на запад. После изучения всех кандидатур предпочтение отдали Морозову, но его не оказалось на месте. Мне поручили (я отвечал за кадры хозяйственных руководителей и к тому же хорошо знал Морозова) срочно его разыскать и получить согласие на избрание. Если не согласится, потребовать немедленного возвращения, так как он ушел в отпуск без согласования с партийными органами. Павел так усиленно «залег на дно», что руководству санатория, к которому я обратился с просьбой помочь организовать с ним телефонный разговор, пришлось прибегать к помощи милиционеров, обслуживающих санаторий. Павел, конечно же, дал согласие, но после возвращения из отпуска в кругу наших друзей «предъявил мне счет» за «нанесение морального ущерба», который выражался в том (как он говорил), что девушки в санатории стали задавать ему вопросы, какое он совершил преступление (поскольку его милиция разыскивала), и «с опаской шли на контакты с ним».
Ну, это шутки, а если говорить серьезно, то действительность скоро стала такой: я - второй секретарь Хабаровского горкома КПСС, а Павел Леонтьевич Морозов - сначала председатель исполкома районного, а через два года - городского Совета народных депутатов. Без особых договоренностей у нас сложился неукоснительный принцип: «дружба дружбой, а табачок - врозь» - на работе нормальные деловые отношения, безо всякого панибратства и поблажек (думаю, к нему я был даже более требователен, чем к другим, и Павлик, как мне казалось, это одобрял, чтобы не подумали, что другу все с рук сходит).
«Нарушать формальности» нас вынуждал ректор ХабИИЖТа (нашей альма-матер), все тот же Дмитренко. В то время он уже считал своим другом не только Павла, но и меня. А я и не возражал, потому что у нас установились действительно хорошие отношения. Просьб у него к Павлу было много, но самая важная (а для Павла самая трудная) - предоставление «взаймы» (как правило, без возврата) квартир для обеспечения сноса старых институтских домов. На их месте Дмитренко усиленно строил новые дома для института. У Валентина Иосифовича была хорошо отработана «схема»: он наносил несколько «визитов» с просьбами к мэру города Морозову, тот ему отказывал, так как не были возвращены квартиры, ранее взятые «взаймы». После этих «визитов» Дмитренко звонил мне. Обращение отражало убедительную просьбу ректора к выпускнику: «Витя, Павлик не хочет помочь родному институту. Я не могу его убедить, что так не может поступать наш выпускник. Витя, я убедительно тебя прошу: пригласи нас с Павликом и обяжи его в партийном порядке помочь институту в этот тяжелейший момент». Я приглашал обоих, «обязывал» Павлика «в партийном порядке», Валентин Иосифович давал очередную «клятву» вернуть все квартиры в новом доме. Затем, «потрепавшись» еще немного о наших «золотых студенческих деньках», мы расходились. Валентин Иосифович всегда «клятвенно» обещал, что, как и прежде, будет воспитывать студентов на наших личных примерах. Я смеялся и предупреждал, что это опасно - будет много сачков. Он со мной не соглашался: ведь перед глазами живой пример. Я ему «в пику» говорил, что это результат «шефской воспитательной работы» Кости Продайвода, что у него теперь нет таких «шефов» (Костя тогда уже был заместителем союзного министра).
(Я эти строки пишу с теплым чувством в память об этих замечательных людях, которых, к великому сожалению, сегодня уже нет с нами.) Больше всего нас с Павлом сдружила (даже сказал бы, сроднила, сделала преданными друг другу) совместная зимняя охота на зверя. Отец Павлика, сибиряк Красноярского края, был профессиональным охотником. Не иначе, как призвание, талант и страсть охотника-промысловика переданы Павлу с генами отца. Чтобы понять, как страстно любит Павел Морозов зимнюю охоту, надо побывать с ним не один раз в самых непредсказуемых обстоятельствах. Справедливости ради скажу, не менее страстным он был и во время охоты на водоплавающую дичь, и на рыбалке на Амуре, и на горных реках. Но мне не довелось спускаться с ним на резиновых лодках по опасным горным рекам, хотя все «приключения» мне известны. В этом сочинении не смогу обо всем рассказать подробно. Если предоставится возможность, в память о своем друге попробую написать отдельный очерк (воспоминания о друге). Здесь же расскажу только коротко о немногом.
Итак, пристрастил меня к охоте Павел, за что ему очень благодарен. Зимняя охота в дальневосточной тайге на зверя (кабана, лося, изюбря, косулю) - это не то занятие, которым увлекались (а сейчас еще больше, но не увлекаются, а злоупотребляют) власть предержащие здесь, на западе, сидя в укрытиях около кормушек для лосей и кабанов, укутавшись потеплее в меховую одежду. Там охота - очень трудное состязание охотника и зверя. Чтобы выследить его, надо исходить по глубокому снегу 20-30 километров в день. И если удастся найти свежий след, а потом сможешь перехитрить зверя и бесшумно к нему подкрасться (или выждать, сидя или лежа в снегу), возможно, и отстреляешь кабана. Но это только начало. После короткого «танца победителя» предстоит ободрать и разделать зверя. И вот теперь наступает настоящий рабский труд - вынести в рюкзаке на собственном горбу за десятки километров к охотничьей избушке добычу (по тайге и глубокому снегу, страшно уставшему, чаще всего через сопки и уже затемно). И если все это выдержишь и снова вернешься в следующий выходной день на зимнюю тропу, значит, появилась «опасность», что ты «заразился неизлечимой болезнью» - охотой. Об этой «болезни» народ не напрасно сказал: «охота пуще неволи». Один мой коллега, страстный приверженец подледной зимней рыбалки, в ответ на «критику» об их увлечении «примораживать задницы ко льду», продекламировал стишок про нас, охотников:
«Охотника поймешь тогда,
Когда пройдешь неоднократно
Надежды полный путь туда
И горемычный путь обратно».
В сих строках содержится истинная правда.