(Продолжение. начало в номере за 21 октября.)

Люди и судьбы
Прошел Ванинскую пересылку ЧЕРНИС Винцес Ионасович. После войны вместо двух часов пробыл дома 15 - 18. Приехали из комендатуры, забрали, судил Вильнюсский военный трибунал 7 апреля 1947 г. Запись: самовольная отлучка. Ни о чем не спрашивали, только: «Согласен с приговором?» - «Согласен». Писал несколько писем Калинину, но ответа не получил. После Братскстроя попал в Ванино. В пути обслуживал всех, кто следовал в эшелоне, был баландером, разносил еду. Срок был небольшой (5 лет), «доверили такую работу». Сидел в 18-й зоне. Начальником производственной зоны в то время был Конденко Петр Иванович, заместителем - Сильченко Иван Михайлович. Работали заключенные в порту, а Чернис - в пекарне: «Выпекали хлеба на 170 тысяч заключенных. Пришлось строить дорогу, ту, что сегодня ведет к базе 040, укладывали камни на этой дороге. Порядки были строгие: шаг влево, шаг вправо - это повод для расстрела, считался побег. Мертвых вывозили ночью».
Расскажу об одной судьбе, а подобное рассказывали многие.
Шугуров Федор Михайлович в 17 лет вступил в комсомол и отправился на первую стройку пятилетки - город Новокузнецк. Пришло время служить в армии, попал на Дальний Восток, и так как был более или менее грамотным, да еще стишки любил, назначили пропагандистом. «Бывало, сидишь после работы, а служил в строительных частях, в казарме с ребятами, свежие новости рассказываешь, комментируешь, что к чему. Иной вдруг и спросит то про голод в деревне, то еще про какие моменты из жизни, о чем в газетах не было ни слова, ну и начинаешь объяснять. Дескать, враки все это, проделки врагов народа. И ведь сам верил своим словам! Не знаю уж, как это случилось, только однажды парировал на один такой вопрос собственной прибауткой: «Серп и молот - разруха и голод». Похохотали и разошлись, а ночью пришли брать. И ведь что интересно, лучший, казалось бы, товарищ донес!
И как ни пытался я потом возразить следователю, что не враг я вовсе, а просто характер имею веселый. «То, что не враг, знаю, - отвечал майор, - а вот враженок - это точно. Ну ничего, несколько лет на нарах очень будут даже полезны для просветления мысли и неуместного юмора».
...Нет, во время следствия меня не били и не пытали. Спросили однажды о сообщниках, но, зная о моем упрямом характере, тут же записали: «От ответов на вопросы отказался». Так пришили к положенным из статьи за антисоветскую пропаганду годам еще пару лет за строптивость.
Попал в самую гущу БАМа, строил ветку на Ургал, а когда началась война, перебросили нас в самый центр Сихотэ-Алиня. Здесь предстояло в рекордно короткий срок методом «сталинского рывка» пробить от Комсомольска дорогу к Советской Гавани. Зек он и есть зек, его дело исполнять, а все же радовались многие, что хоть чем-то можем послужить будущей победе, в которой были уверены. Да и как же не верить, когда народ подобрался в основном из политических: от таких рядовых, как я, до отставных генералов и крупных начальников. Трудно было и голодно, но все же лучше, чем сидеть среди уголовников и слать трудовые приветы с надписью: «Подарок Комсомольску-на-Амуре от комсомольско-молодежной бригады». Пытались и у нас уголовники командовать, но не на тех напали. Дали всем этим блатным и ворам такой отпор, что больше они головы не поднимали и пайку свою вынуждены были отрабатывать, как и остальные.
Ванинский порт, куда попал в 1944 г. под ноябрьские праздники, поразил обилием народа. Казалось, весь берег заполнен бараками, и единственный деревянный пирс как будто качался под ногами: то ли от голода, то ли от напора обездоленных тел. Это потом я узнал, что здесь находится один из крупнейших пересыльных лагерей. А тогда? Тогда просто хотелось есть, а потом спать».
Формально Шугуров был освобожден еще в 1942 г., но вот справку об освобождении получил только в 1945 г. «Да и много нас таких было, кто одновременно сидел как бы на двух стульях. С одной стороны - вольный, с другой - раб. Попробуй тронься с места - опять и надолго сядешь на прежнее». Так и мотались тысячи и тысячи бывших осужденных за своими колоннами и лагерями. Невидимая цепочка связывала их с неволей покрепче всяких пут.
Дорога между Комсомольском и Советской Гаванью, все ее 450 км, была возведена в рекордные сроки - за неполные три года.
«И еще учтите, все делалось практически голыми руками. Да и где было брать технику, когда на западе шла война. По ходу строительства переделывали первоначальный проект, крушили скалы, только чтобы не строить лишних мостов через бурные здешние реки. И все же один из них пришлось возводить через реку Хуту. До сих пор вспоминаю с содроганием, как делались фундаменты под опоры. Устанавливался короб, туда нагнетался воздух, чтобы не заходила вода, и люди под давлением в несколько атмосфер вгрызались в грунт: день за днем, смена за сменой. Кессонная болезнь валила с ног, а шли и шли до победного конца. Это потом уже напишет Петр Комаров о нашей дороге ликующие слова, а тогда было вовсе не до восторгов и цветов».
«Так как теперь мыслите про серп и молот?» - «А как и есть. И голод, и разруха вершились под ним, и подвиги. Россия - она такая и есть: и любит крепко, и бьет насмерть. Но Сталина, если говорить о его личности, нисколько не осуждаю. Не поверите, а вот сшил один бывший зек недавно мне мундир наподобие сталинского. Надеваю по праздникам. Почему? Да чтобы не забывали: это было, это может повториться».
Шугуров умер в 1992 году, а справку о полной реабилитации получил лишь в августе 1991 г.
Остановлюсь на отдельных судьбах людей, а когда десятки живых свидетелей, в общем-то, рассказывают о своей изломанной, искалеченной молодости, о том, что пережили, когда при одном вопросе о Ванинской пересылке человек до сих пор вздрагивает, и в глазах читаешь страх, поневоле начинаешь задумываться, что же там было. Многие из тех, кто рассказывал о пережитом, просили не называть фамилий. Выросли дети, внуки, и многие не знают, через что прошли их родители, дедушки-бабушки. Ни к чему и ворошить. Другие наоборот напутствовали: «Пишите, пусть люди правду знают».
В.Ю. Янковского арестовали в 1946 г. и судили по статье 58-4 за «оказание помощи международной буржуазии». Во время войны с Японией служил Янковский переводчиком японского и корейского языков в Красной Армии. В январе 1947 г. закованного в кандалы в одну цепочку с пятью корейцами привезли его в Пхеньян. Здесь приговор пересмотрели и решили добавить до 10 лет. «Косили почти поголовно, да еще с клеймом врага народа». Вот почему все эти страшные годы в тюрьме, на этапах, в лагере перед глазами постоянно горели два слова «За что?» - писал он в повести «Побег». 18 августа 1947 г. состоялся третий суд, за побег дали 25 лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей), статьи 58-15 и 58-11 - групповой контрреволюционный саботаж.
В Ванино Янковский пробыл с октября по декабрь 1947 г. «Этап шел за этапом: с колес на пароходы и обратно. И здесь я впервые увидел сознательный акт членовредительства. Молодой урка по кличке Колыма панически боялся отправки на Крайний Север. Я задержался возле чурбана, на котором он, дневальный барака, колол растопку. В этот момент по устной лагерной почте пришло сообщение: «Завтра этап!». Услышав жуткую весть, уголовник покрыл всех и вся страшным матом, опустил левую кисть на чурбан и одним махом отрубил себе четыре пальца».
Янковский на пересылке пристроился «на работу» баландером. Баланду несли в дальние бараки, где сидели прибалты - литовцы, латыши и эстонцы. «Русоголовые, молчаливые, какие-то тихие и покорные. У них не было ни мисок, ни ложек, ни котелков, хотя все были одеты в полувоенную форму с пилотками на бритых головах. Они жались в углу длинной палатки, молча подставляя под черпак мутной баланды свои пилотки. Паечка сырого хлеба и два черпака этой теплой серой бурды в день - долго ли протянешь?
В декабре, в лютый мороз, снова заговорили об этапе на Север. Отбирали по упитанности. Комиссия заставляла раздеваться догола, поворачиваться, приседать, нагибаться. Потом завели в отдельный барак, велели раздеться и бежать в другое отделение, где выдавали «северное обмундирование»: новые, но очень тонкие, стеганые на подкладке с цветочками куртку и брюки, ушанку, пару портянок и ботинки. В таком виде и загнали всех в трюмы большого теплохода типа «Либерти» - «Степан Разин». Вскоре раздали пайки хлеба. Но он был так проморожен, что даже здоровые зубы были бессильны отгрызть хоть кусочек. Пайки оттаивали, кто как мог: под мышкой, на животе, между ног.
В море, видимо, от качки, рухнули наскоро сколоченные нары. Раздался звериный вой. А когда разобрали обломки, увидели на железном полу странные «лепешки». Их вынесли на палубу и бросили в море. В Находке, куда прибыли, несколько сот трупов поехали под сопку, а колонна полукалек тащилась от пирса уже не строем. 16 июля нас загнали в темные трюмы теплохода «Красногвардеец» и пошли снова в Ванино, а оттуда по Татарскому проливу в Певек».
Янковский полностью реабилитирован «за отсутствием состава преступления» в 1957 г. Я уже писала, что именно Янковский советовал мне: «Идите к старикам, нечего им молчать». Но где искать этих стариков? Я была уверена, никто не скажет: «Я сидел». В районной газете «Восход» в марте 1990 г. была опубликована небольшая заметка о Ванинской пересылке. В ней я рассказывала о своем дедушке Стефане Михайловиче Юрьеве. В 30-е годы мой дед, забрав семью, с Дона перебрался на Дальний Восток, осел в ДЭСНе, стал работать на электростанции. Он, как и все рабочие в те времена, брал с собой обед на работу. Однажды приехали «гости» из Совгавани и закусили обедом рабочих, благо сумки лежали без присмотра. Дед, бывший красный партизан, сказал вслух: «раньше партийные с себя снимали последнее, теперь сами забирают». Утром, когда он пришел на работу, его арестовали, привели домой и стали искать какие-нибудь компрометирующие документы. Нашли только письмо от односельчанина, но все равно деда арестовали. Судили особым совещанием. Никого из родных не пустили в зал - ни зятя Григория, ни старшую дочь Пашу. Дали семь лет, статья 58, 11-а - контрреволюционная пропаганда. Шел 1943 г. Сначала дед находился в Совгавани в Окочах, однажды даже приходил с охранником домой помыться, переодеться. Потом деда отправили в Ванино, здесь его навестили младшие дочки. А дальше деда отправили в Комсомольск. Из тюрьмы дед писал: «спасибо скажите Ваське-кладовщику, он мне дом нажил», т.е. благодаря показаниям Васьки деда посадили в тюрьму. В семье сохранилось одно письмо, написанное дедом в 1946 г. после встречи со своей дочерью Марией и зятем Григорием. Так как пересылка подобных писем не сохранила, давайте прочтем одно из них, дошедшее до нас из тех времен письмо обычного смертного, так никогда и не увидевшего любимых родных, детей, внуков.
(Продолжение следует.)