Не секрет, что людей, профессионально разбирающихся в современной российской и дальневосточной литературе, в Хабаровске не так много. А если при этом человек является непосредственным участником литературного процесса и видит его изнутри - это вообще большая редкость.

Олег Копытов - личность, имеющая много ипостасей. Преподаватель русского языка в вузе, теле-радиоведущий, литературный критик, прозаик, эссеист, кандидат филологических наук, ученый, занимающийся проблемами семантического синтаксиса, заведующий кафедрой «Связи с общественностью» Хабаровской государственной академии экономики и права….
Для нашего разговора мы предпочли именно литературно-критическую ипостась Олега Копытова.
- Олег Николаевич, как вы пришли в литературу?
- Несмотря на кажущуюся банальность, вопрос весьма и весьма нетривиальный. Очевидно, что это не связано напрямую с профессией человека - изданиями текстов, редакторством, журналистикой, филологией.
Я родился в городе Фрунзе, вначале поступил в Киргизский университет, потом перевелся после второго курса в МГУ. А до перевода отслужил в армии. Но даже поступление на филфак МГУ не было для меня дверью в литературу. После окончания вуза я переехал на Дальний Восток, преподавал, работал в газетах и на радио. Но в журналистике мы больше говорим о сиюминутном моменте, а меня волновали больше общефилософские проблемы, почему стал писать рассказы. Сначала ничего не получалось, показывал своим друзьям, но все не то. В 1995 году в какой-то волжской газете был объявлен конкурс рассказов, я послал один из своих рассказов, его опубликовали. Это и было для меня первым шагом в литературу.
Когда я увидел первую публикацию, понял, что могу что-то делать как прозаик. И тогда я стал в качестве литературного критика работать в газетах, потом на телевидении вел передачу «Книжный лоцман» - с одной стороны обзор книжного рынка, с другой было что сказать и как литературному критику. Радиопередача «Монологи о русской словесности» тоже позволяла размышлять о литературе. Поддержка читателей, слушателей в виде писем, звонков показала, что это нужно людям.
Довольно поздно, в 2001 году, у меня вышел сборник рассказов, в 2002 году - сборник эссе «Душа. Тоска. Судьба» и сборник статей о дальневосточных авторах «10 книг на ближней полке». Я подумал, что в 2000-х годах у нас литературный процесс устоялся таким образом, что первые 10 книг можно детально обсудить в виде отдельной книги.
Когда были опубликованы первые рассказы, я стал немного по-другому относиться к писательству. Не просто как к способу высказывания, а... как вам сказать… Вот есть публичные сферы деятельности, которые не имеют отношения к душе, - политика, например, есть сферы, которые имеют опосредованное отношение к душе, и есть, которые имеют самое центральное отношение к душе, - поэты. Прозаик - он не совсем и не всегда только о душе, но очень искренне - о жизни, о социуме, о душе. Мне показалось самым главным именно это. Мы можем что-то сказать и об обществе, изучив его предварительно. В этом, кстати, мне очень помогает наука.
- Олег Николаевич, а есть такие авторы, которых вы ищете в магазинах, с нетерпением ждете их новых произведений?
- Последний автор, чьи книги я искал в магазинах и искренне интересовался, - это Павел Крусанов. Сорокин - эпатажный, но довольно слабый, на мой взгляд, писатель. Пелевин - серьезный писатель, но он этакий маленький Аксенов - чем дальше, тем слабее. Меняться полностью кардинально мало кто может.
- А как вы относитесь к людям, не имеющим прямого отношения к писательству, но которые начинают писать? Вот у того же Сорокина первое образование было техническим. Или Гришковец - человека просто разрывает от желания писать. Что это, графоманство или проявление таланта?
- Этот феномен ужасно загадочный. Я смотрел, не отрываясь, передачу «Школа злословия» с Гришковцом, где Дуня Смирнова с Татьяной Толстой полтора часа его пытали: вот что это у вас в литературе? С одной стороны - не литература, но и не графоманство. А что тогда - ни он, ни они не могли ответить на этот вопрос. Во многом в том или ином произведении искусства нас привлекает неразгаданность. В его моноспектаклях есть такая загадка.
А вот его переложенные в письменную форму постановки загадки уже не содержат. Мне как лингвисту видны определенные литературные приемы, которые я не могу увидеть у него в спектаклях.
Например, так называемая «ты-персональность», когда он начинает говорить от второго лица о себе самом. Далее прием, когда читатель ставится на место персонажа, ему раскрывается весь доступный персонажу набор каких-то скрытых знаний, мотивов, чувств, нюансов и т.д. Там не очень большой реестр этих приемов, они все прочитываются, угадываются, развертываются в определенной последовательности. Нет, это не графоманство, хотя бы потому, что он этими приемами владеет, но это совершенно другого уровня произведение, чем спектакль или классический роман. Но имеет место быть также его неподдельная, совершенно невероятная детскость, которая никуда не исчезает.
- А ваш критерий чтения выбора книг как обычного читателя? Например, я для себя давно определила: книги, впрочем, как и общение с людьми, должны обогащать эмоционально и умственно. Если этого нет, то зачем тратить время на такое чтение (общение)? Также какое «послевкусие» остается после книги. А как у вас?
- У меня примерно такой же, как у вас, только более жесткий. В военных системах есть частоты, определяющие «свой-чужой». Вот так и я - на каком-то этапе чтения определяю, мой это автор или чужой. Сразу могу сказать (хотите, буквально пишите, хотя я Кирилла Александровича очень уважаю), вот как только начал читать первую вещь Партыки «Мутант» - чужой. Но по обязанности прочел. То же самое у меня было с Сорокиным. А к Пелевину отношение - свой. И когда читал, очень тяжело переживал, когда видел его повторы и ощущаемую беспомощность сюжета. Другое дело, на чем эти критерии (свой - чужой) основываются. У меня мир литературы начинался с чтения русской классики.
- Вы в самом начале разговора сказали про десять дальневосточных книг… На ваш взгляд, в дальневосточной литературе есть какие-то авторы, которые могут стать всероссийским событием?
- Безусловно, нет. В свое время в общем контексте было несколько человек - тот же Всеволод Сысоев, Николай Наволочкин, среди поэтов человек пять можно было набрать.
Но сейчас какой-то промежуточный этап, когда нарождается новая генерация, новое литературное поколение. Около 200 дебютантов сейчас есть. Просматривается десятка два людей, которые могут писать качественно, но это еще не говорит о том, что это станет местной тенденцией. Кто-то из них пишет, подражая или, лучше сказать, входя в методику, методологию зарубежных авторов, женщины подражают Улицкой. А так, чтобы кто-то писал на местном материале что-то совершенно новое, непохожее на какие-то тенденции российской, зарубежной литературы, - такого нет.
- Непохожесть письма - в какой степени для вас значительное качество?
- Это обязательное качество. Хотя владение традиционными писательскими техниками и стилями - необходимый шаг на пути создания нового в литературе, искусстве. Возьмем почти любого автора Серебряного века. Все они умели писать в классической манере, потом шли в прорыв, в иные литературные направления, например, в футуризм с его эпатажным «Сбросим Пушкина с корабля современности!». Хотя если человек пишет только из чувства нонконформизма, у него нет будущего. Должна быть не только позиция «против», но и созидательное стремление, которое, как правило, проявляется в создании чего-то нового.
- Олег Николаевич, по-вашему, в чем причина того, что у нас не появилось пока ярких писателей? В оторванности дальневосточной литературы от центра или, быть может, в отсутствии критики?
- Знаете, здесь много факторов, объективных и субъективных.
В 90-е годы дальневосточной литературе было так плохо, что она занималась некоторое время исключительно выживанием. Многие писатели и литературные критики замолчали или уехали. Как уехал, например, Игорь Литвиненко. Так что не столько отдаленность от центра, сколько отсутствие критики - самый главный фактор того, что молодым писателям негде и не на чем учиться. Отсюда неадекватность оценки масштаба своего таланта. А в литературе так нельзя. Хотелось бы, чтобы людей, которые просто высказываются о литературе - из самого писательского цеха, журналистов было намного больше.
Еще одна причина некоторой заторможенности местного дальневосточного процесса - не просто трудные 90-е годы, а еще то, что наши прозаики и поэты любое критическое высказывание воспринимают как личную обиду. Невозможно держать дистанцию. А обстановка кухни местной литературы не позволяет развиваться ни литературной критике, ни самим писателям.
- Получается, все разговоры об оторванности не имеют под собой почвы?
- Это не самое главное.
Еще один фактор тормоза развития местной литературы, если можно так выразиться, - литературная скупость. Те местные писатели, которые бывают в центре, не хотят делиться своими столичными контактами и связями с коллегами, видимо, опасаясь, что заберут и уведут. Нет душевной щедрости, которая, кстати, отличительный признак талантливости.
Страна изменилась, и литература тоже сильно изменилась с момента 90-х годов - есть точка нового взрыва, когда с середины 90-х годов все старые векторы были перечеркнуты или дошли до своей конечной точки, а новые еще не образовались.
В экономике есть такое понятие - устоявшийся и неустоявшийся рынок. Если его экстраполировать на литературную ситуацию, то у нас еще не просто неустоявшийся рынок, у нас самое начало формирования литературной среды в ее современнейших условиях.

Беседовала Алиса ГУСЕВА.