Не так давно в бельгийском городе Льеже прошел фестиваль, посвященный России. В Европе еще немало обывателей, для которых наша страна - экзотика, где живут медведи, едят икру и украшают дома матрешками. Другое дело - выставка работ тоталитарного искусства, которая дает возможность переосмыслить нашу историю и очередной шанс изгнать из себя Сталина. Для нас это важно, но насколько это интересно тем же бельгийцам - не знаю.

Что-то вроде страшноватой экзотики? Тем более, что портреты Сталина, Ленина писаны мастерами-абстракционистами. Но что это меняет? Впечатление остается прежним и стойким - абстракционизм тоталитарной сути не меняет. Не знаю, поняли ли это бельгийцы, которые смотрели на эти полотна.
Недавно я тоже видел Сталина. На хабаровском рынке. Это был не сюрр, а портрет в жанре жесткого соцреализма. Иосиф Виссарионыч пристально лицезрел на происходящее вокруг крытого прилавка, где торгуют старьем, похожим на антиквариат. Я, конечно, подошел поближе и стал разглядывать портрет. Вождь всех народов был одет в любимую им форму генералиссимуса, отливающую серебристо-желтым колером. На фоне россыпи банок с ярко-красной брусникой портрет казался непонятным символом.
За портретом сидел хозяин, он и оказался автором.
- Сколько просите за дядюшку Джо? - спросил я у крупноголового седого мастера живописи.
Он слегка потянулся мне навстречу и, не вставая с давно насиженного места, доброжелательно ответил:
- Прошу, поверьте, немного, всего три тысячи рублей…
Не поняв, много это или мало, я начал более пристально изучать портрет вождя. То была суровая классика изобразительного соцреализма. С некоторыми погрешностями - например, с трудом угадывались знаки отличия на его погонах, усы мне показались чересчур пышными и излишне прикрывали верхнюю губу Виссарионыча. Отчего рот казался запавшим, а вождь сердитым.
- Значит, вы художник?
Седоголовый согласно кивнул головой и, предвосхищая мой следующий вопрос, пояснил:
- Почему я его написал, спросите? Да вот, насмотрелся на этот бардак вокруг! Сколько можно его терпеть! Когда это кончится? А при нем все было нормально, порядок во всем, никакого бардака. Распустили народ, опустили страну…
- Ну у вас и жаргончик.
Тут художника поддержал его сосед по торговле, откуда-то слева от меня возник старик с вытянутым лицом и тоже встрял в разговор.
- Да его сам Черчилль уважал, ценил за твердость. Хозяин был крепкий, - изрек длиннолицый. - Его все боялись!
Предчувствуя свое предстоящее поражение, я все же промямлил:
- Да, боялись, он полстраны в лагерях сгноил.
Старик, похожий на Холстомера, плотнее приблизился ко мне. С прилавка привстал сосед художника. Я не стал завершать свою мысль и сказал совсем другое:
- Разойдемся без ссоры, у каждого своя правда.
Встреча с портретом отца народов почему-то не забывалась, и через пару дней я вновь оказался у знакомого прилавка. Еще издали заметил, что генералиссимуса на нем уже не было. Поздоровавшись с художником, спросил:
- Неужто купили? Если не секрет, сколько дали? Три?
- Ну, мы поторговались, я уступил, конечно. Но Сталин продан…
Изобразив на лице некое сожаление, спросил художника:
- А еще не хотите написать?
- Пока не хочу. Пока вдохновения нет…
Постоял у прилавка минут пять и, подержав в руке увесистую лепешку из темного металла с барельефом вождя пролетариата, я попрощался с художником. Но не с портретом…
Через несколько дней ноги снова повели меня на рынок, к знакомому прилавку. Не доходя метров десять-пятнадцать, я остановился: серебристо-золотистый генералиссимус гордо возвышался над россыпью осенних овощей. Художник сидел на прежнем месте.
Обманул меня или другой портрет выставил, подумал я, но беседовать с «певцом» культа личности мне почему-то расхотелось. Я тихонько пошел прочь, припоминая его прежние рассуждения об очередном интересе к личности человека на портрете, о том, что в Москве-де за такие портреты большие деньги дают, увеличивается спрос. Да вот и у его работы останавливаются многие люди, не только пожилые, но и молодежь, интересуются, вопросы задают разные…
Между тем приближался ноябрь с его новым и старым российскими праздниками. Газеты начали печатать не очень внятные тексты на тему, какой из них ближе, роднее народу. Вскоре и сам народ вышел на улицы с несовпадающими хоругвями. День народного единения, введенный взамен годовщины большевистского переворота, во многих городах получился скандальным. В шумных рядах демонстрантов перемешались националисты, «оранжевые», «наши», какие-то «евразийцы», свалившийся с неба «правый марш» и т.п. Гремучая эта смесь была круто замешана на легализации национализма, типа «Земля русская - для русских». Народу, правда, этот шабаш ведущие телеканалы не показали - не та, мол, новость, нет в ней масштабности.
Левые партии и движения дождались своего дня и 7 ноября провели свои демонстрации «Руки прочь от Мавзолея», «Вернуть 7 ноября статус государственного праздника» - это были основополагающие лозунги. Встречались и другие, типа «Буржуев - на нары, рабочих - на Канары», «Завершим реформы так: Сталин, Берия, Гулаг». Над головами левых вольнодумцев трепетали портреты Ленина, Сталина и почему-то Мао Цзэдуна с Ким Ир Сеном и Че Геварой. Все смешалось в головах левацких.
К 10 ноября, когда празднует наша милиция, возникла еще одна странная тема в общественном самосознании. В братской Белоруссии почти канонизировали основателя ВЧК Феликса Дзержинского, разработали даже экскурсионный маршрут по памятным местам, связанным со здешней жизнью «железного Феликса». А за пару дней до праздника главный чекист вернулся во двор здания ГУВД Москвы. Снятый самими милиционерами в августе 1991 года и хранившийся на задворках музея ГУВД бюст Дзержинского был бережно возвращен на постамент. Для воспитательных целей, пояснили милицейские генералы. Явление Дзержинского, между тем, понравилось не всем, депутат Госдумы Владимир Рыжков возражает:
- Дзержинский - это ЧК, это концлагеря, это кровавые зверства в давней истории страны, и мы не можем и не должны допустить, чтобы все, что олицетворяет этот символ, сегодня вновь вернулось в нашу жизнь.
Между тем, именно в те предпраздничные дни у меня снова произошла историческая встреча с Виссарионычем, символом прошлой эпохи. Почти каждый день я проходил мимо знакомого прилавка и не обнаруживал там ничего нового - художник торговал значками и дешевым антиквариатом. И вот однажды я снова увидел Сталина на прежнем месте. Но это уже был другой портрет, не в парадной форме генералиссимуса, а в темной полевой генеральской шинельке и таком же скромном картузе. Как будто человек собрался побывать на фронте, посмотреть, как там идут дела, из пистолета пострелять.
Художник меня узнал и кивнул головой, приветствуя.
- Вас что, вдохновение навестило, вы же больше не собирались портреты писать?
На мой вопрос мастер кисти развел руками и произнес:
- Народ просит…
Народ, между тем, не обращал внимания на портрет, он густо шел мимо него с сумками, набитыми картошкой, морковью, капустой. Народ чувствовал приближение зимы и запасался стратегическими продуктами.
Как вопрошал Шекспир: что он Гекубе? И что ему Гекуба?
Прошлое никогда не возвращается, подумал я, покидая художника. Мне очень захотелось поверить в это окончательно. А вам?

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.