Нынешней весной исполняется 10 лет, как Государственная дума России приняла в окончательном чтении новый Уголовный кодекс. Предыдущий УК действовал с 1960 года и безнадежно устарел. Что же принес новый кодекс правоохранителям, а главное, всему населению страны? Каковы последствия его применения в борьбе с преступностью и обеспечении безопасности граждан?

На эти и другие вопросы искали ответы участники «круглого стола» в Дальневосточном юридическом институте МВД РФ. Проводили его опытные и известные юристы: профессор Э.И. Воронин, доктор юридических наук, профессор С.Э. Воронин, кандидат юридических наук К.А. Волков. А участниками стали практики, сотрудники милицейского следствия краев и областей ДВФО.
В 2001 году Россия подписала международную конвенцию ООН о борьбе с транснациональной преступностью. Одним из условий этого документа является наличие в законе стран-участниц конфискации имущества у лидеров организованных преступных сообществ, торговцев оружием, наркотиками. Несмотря на это, в 2003 году российские законодатели исключили из УК ту самую конфискацию. Однако в Уголовно-процессуальном кодексе положения, связанные с ней, остались. И некоторые судьи продолжали применять эту меру, пока один из подсудимых не оспорил такие действия в международном суде по правам человека. Нужно ли говорить, кого более всего не устраивала конфискация незаконно нажитых миллионов, дворцов, «мерседесов»?
Заменить конфискацию призваны были огромные штрафы, утвержденные законодателями. Но огромные - смотря для кого. Для тех, кто лоббировал отмену конфискации, они несравнимы с теми средствами, которые удалось вывести из-под удара. Отстегнул в виде штрафа государству кроху от наворованного - и гуляй спокойно. С беднейших взять, понятно, нечего. И штрафная практика ударила по среднему классу, который в России и без того никак не может по-настоящему народиться.
Лишь на днях Государственная дума РФ в третьем чтении приняла дополнение к УК, восстанавливающее конфискацию имущества.
…Новый Уголовный кодекс преследовал и иные цели. Не дело ведь, когда в стране миллионы сидят за решеткой, да к тому же многие за всякую мелочовку. Тюрьма их не исправляет, а только калечит. Да и в международное сообщество с такой армией зэков Россию полноправно принимать не хотят. Одной из целей нового УК была декриминализация общественной жизни и экономики. Но станет ли по факту меньше преступлений, если часть их просто перестать считать таковыми?
В первой половине 90-х годов общее число преступлений в России перевалило за миллион в год. Пошли разговоры о критической массе криминала, после достижения которой обществу грозит крах и хаос. Спустя пятилетие преступность шагнула за два миллиона. Новый УК должен был хотя бы формально способствовать стабилизации ее показателей. На деле вышло следующее. Даже по нынешней «либеральной» квалификации в 2005 году количество преступлений превысило 3,5 миллиона. А сколько деяний, прежде считавшихся преступлениями, осталось за рамками уголовной статистики?!
Формальная «декриминализация» в современной России обернулась безнаказанностью и разгулом преступности. Сегодня большинство теоретиков права и сотрудников правоприменительной системы сходятся во мнении: по такому Уголовному (и Уголовно-процессуальному) кодексу работать просто нельзя. Говорят, в высших слоях общества зреют некие изменения в законе, потому что в стране с таким уровнем уголовщины неуютно жить не только слесарю и учителю, но и политику с олигархом. Что это будут за изменения, сказать пока трудно.
Участники «круглого стола», в сущности, сказали не много нового. Законы оказались неважными. А каковы те, кто претворяет их в жизнь? Не смахивает ли нынешний разговор на попытку представителей правоохранительной системы за несовершенством законодательства скрыть собственную профессиональную несостоятельность?
Выяснилось, что «другую сторону медали» сотрудники оценивают по заслугам. Милиция и ее руководящий состав «омолодились» до неприличия. Говорить об опыте и высоком профессионализме не приходится. Как результат: иные сотрудники не могут сформулировать состав преступления, по которому им предстоит работать, не способны описать место происшествия в протоколе. Тем не менее, прослужив несколько лет, такие «золотые» кадры занимают руководящие посты. Почему же так происходит? А потому, что текучесть кадров в милиции достигла неимоверных размеров. Выпускники милицейских институтов служат в среднем около трех лет, потом увольняются на «гражданку». Выпускники других юридических вузов зачастую уходят, даже не дождавшись присвоения первого звания. Существовавший прежде кадровый костяк разбежался уже давно, о нем и вспоминать нечего.
- Зайдите в любой райотдел - нервозность, скученность, тесные кабинеты, обшарпанные стены, хроническая нехватка всего на свете - от транспорта и спецтехники до канцелярских принадлежностей. Дело даже не в маленьких зарплатах. Здесь царит общая непреходящая атмосфера нищеты, заброшенности и ненужности. Ее ощущают все, кто сталкивается с милицией. Может ли здесь начинающий милиционер впитать благородный пафос борьбы с преступностью? Проникнутся ли трепетом преступники и доверием добропорядочные граждане к такому заведению? Да еще при таких законах!
Решает ли государство проблему пагубной для милиции кадровой текучки? Оказывается, решает, да к тому же весьма масштабно и многозатратно. В свое время в СССР было восемь высших милицейских школ. А сейчас в России вузов МВД около тридцати. Они штампуют и штампуют тысячи выпускников. А те бегут и бегут от такой службы. Ясно, что закон о переходе количества в качество тут не сработает никогда. Не рациональнее ли огромные средства, идущие на подготовку всё новых «милиционеров на час», пустить на то, чтобы со службы бежать не хотелось? Ведь и при неважных законах опытные и квалифицированные специалисты могли бы работать куда эффективнее, а плохому танцору всегда что-то мешает. Так почему же тогда?… Нет ответа.
Ясно одно: у этой «медали» две стороны. И никакую в отдельности не начистишь до блеска.

Кирилл ПАРТЫКА.