Уже сорок дней минуло со дня смерти Григория Ходжера. В тот скорбный майский полдень в конференц-зале хабаровского Дома писателей было не протолкнуться. Гроба под грудой цветов почти не видно. Лишь отчетливо просматривалось сквозь них знакомое лицо. Теперь не живое.

Так уж мы очерствели или научились спасаться от житейской «чернухи», но на писательских похоронах нередко звучат шуточки, анекдоты - в шаге от покойного. Но вдруг подумалось: а может, так и должно быть? Ведь смерть настоящего писателя - всего лишь итог усталости его тела. Он никуда не уходит, оставаясь среди живых в своем творческом наследии. Банальность? Но вот дома открыл наугад том Григория Ходжера, пробежал несколько страниц, зачитался и поймал себя на мысли, что похороны автора успели потерять свойство реальности. Неутомимая, живая, мудрая душа говорила с книжных страниц. Таким Григорий Гибьевич был до последнего своего дня, таким останется навсегда для всякого, кто прикоснется к его прозе.
Не могу причислить себя к близким знакомым Ходжера. Повстречал его в середине 90-х годов, в Хабаровской писательской организации. Он был тогда уже тяжело болен, речь основательно нарушена. Когда меня представили Григорию Гибьевичу, испытал двойной трепет.
Еще в студенческие годы прочитал его трилогию «Амур широкий». Мне и дела тогда не было до того, что автор удостоен за нее Государственной премии им. Горького. Просто эти книги неожиданно открыли мир, дотоле неведомый, яркий, зримый, самобытный и драматический.
Родился Ходжер в 1928 году в нанайском селе Верхний Нерген. Подростком воочию наблюдал, как советская власть отучала нанайцев охотиться и приучала доить коров, переселяла из привычных жилищ в дома, как наставляла по части рыбной ловли и что из этого получалось. Бесстрастные на первый взгляд строки писателя, посвященные тем давним событиям, подспудно пронизаны горечью и иронией. Но они мудры и не конъюнктурны, а потому не оставляют равнодушным и нынешнего читателя.
После школы смышленый парнишка оказался на историческом факультете Ленинградского педагогического института им. Герцена. Там написал свои первые рассказы. А окончив вуз, вернулся в Хабаровск и вскоре сделался сотрудником газеты «Тихоокеанская звезда». Ровесники Григория Гибьевича утверждают, что не припомнят ни одной значительной газетной публикации Ходжера. Скорее всего, их и не было. Сам Ходжер так писал о тех временах в своих дневниках, опубликованных в 2000 году в журнале «Дальний Восток»: «Трудно мне: должность моя в редакции ответчика на письма меня не удовлетворяет, работа над повестью плохо движется…» Его не привлекали казенные передовицы - распирала изнутри энергия литературного творчества. И она проявилась быстро и ярко. В 1953 году в журнале «Дальний Восток» выходят его первые рассказы. А уже в 1957 году на литературном конкурсе Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве за рассказ «Мой знакомый пчеловод» Ходжеру присуждается Золотая медаль.
Крупные издательства страны выпускают сборники рассказов и повестей молодого литератора. С 1964 по 1973 год выходит трилогия «Амур широкий», которая принесла писателю не только всесоюзную известность, но прославила его и за пределами страны. Произведения Ходжера переводятся на многие языки народов СССР и зарубежных стран, издаются престижными тиражами, отмечаются государственными наградами.
Если верить «Литературному путеводителю», выпущенному в 2004 году Хабаровским региональным отделением Союза писателей России, творческий путь Ходжера был неизменно безмятежным. «…В последующие годы писатель много и плодотворно работает над повестями и романами… в жанре очерка и публицистики… За заслуги в развитии национальной литературы награжден орденом Трудового Красного Знамени и орденом Дружбы народов, отмечен губернаторской премией». Всё это правда. Но…
Помню, как в середине 90-х годов в подвале Дома литераторов наткнулся на внушительную груду книг, уже подмоченных сточными водами и кое-где изъеденных крысами. Всмотрелся. Хламную кучу составляла… недавно изданная книга Григория Ходжера о войне. Отправился в писательское правление: что это значит? Оказалось, с одной стороны, недоразумение. Кто похоронил книги в подвальной сырости, так и не дознались. Но с другой стороны… Работница книжного магазина на площади им. Ленина объяснила: «Да не покупает это никто, валяется месяцами. Что делать с таким неликвидом?! А что поставили на дальнюю полку, так обложка у книги плохо сделана, быстро желтеет. Только общий вид прилавков портит!»
Усилиями писательской организации книги удалось спасти, распределить по библиотекам. Новые времена, ознаменовавшиеся обилием книжной продукции в пестрых обложках, обернулись для Ходжера, как и для многих других писателей его поколения, драмой невостребованности. На фоне разудалой жизненной анархии и безвкусной книжной детективщины публика все реже вспоминала об уникальном нанайском писателе. Даже его блистательная трилогия не переиздавалась давным-давно.
Но состарившийся, больной и полузабытый Григорий Ходжер продолжал жить и работать. Профессионально интересовался историей, не пропускал ни одного писательского собрания. Как истинный художник, он, несмотря на благосклонность власти, никогда не заигрывал с ней и не был ею доволен. Не жаловал прежнюю партийную верхушку. «…Приехал новый (главный редактор газеты), аж из Киева… Что, в крае не найти нужного человека? Политика: вступил в должность… первый секретарь крайкома партии, а он из Киева» (из тех же дневников). Новой власти от него доставалось и вовсе по первое число: ни много ни мало - за «убийство КПСС и СССР». Кто кого «убил» - вопрос, конечно, не простой. Но, говорят, писатель - барометр состояния общества. Или, по крайней мере, какой-то его части. Григорий Ходжер соответствовал этой роли и озвучивал ее на словах и в творчестве. Но расставаться с привычными ценностями всегда болезненно, а годы не щадят никого.
В 2000 году в редакцию журнала «Дальний Восток» поступила рукопись его нового романа «Быстрая черная икра». После первого прочтения стало ясно: при определенных достоинствах, публиковать ее без серьезной редакторской правки нельзя. Но в журнале, где всегда трудились профессиональные литературные редакторы, ни тогда, ни впоследствии не спешили подготовить рукопись к печати. Она кочевала по рецензентам, отлеживалась на полках.
Григорий Ходжер был гордым и мудрым человеком. Он не устраивал, подобно иным собратьям по перу, скандальных «разборок», не напирал на свои прежние литературные заслуги.
В конце концов, по инициативе писательской организации хабаровский литератор и журналист А. Полищук отредактировал рукопись, и она все же увидела свет на страницах «Дальнего Востока». И оказалась в творчестве Ходжера финальным штрихом.
Новые времена, новые люди порой бестрепетно отвергают прежних кумиров. Но смысл писательской судьбы не в сиюминутных превратностях. Как-то на встрече со старшеклассниками довелось спросить, кого из хабаровских писателей они знают? В ответ прозвучала пара-тройка хрестоматийных имен. Стал напоминать о других, назвал Григория Ходжера. Школьники закивали - слышали о таком. А чем он знаменит? После короткого молчания вскочила девчушка: «Он перевел нанайский эпос на русский язык!» Не выдержал и рассмеялся. Класс смеха не поддержал. Стало грустно. Но, выйдя из школы, подумал: а ведь, как говорится, оговорка-то по Фрейду. У нанайского народа нет своего древнего эпоса, такого, как финская «Калевала» или якутский «Нюргун Боотур стремительный». Но в чем-то не ошиблась школьница. Эпос вековой национальной жизни современный сын своего народа своим творчеством талантливо перевел на универсальный и вечный язык литературы. Далеко не всякому народу повезло так же.
Но писал Ходжер на русском и не только о нанайцах, вряд ли стоит навешивать на его произведения национальные ярлыки. Он - российский писатель. И таким вправе гордиться любой - и большой, и малый - народ.
Григорий Ходжер умер 9 мая нынешнего года, в День Великой Победы. И вышел победителем из всех перипетий своей человеческой и творческой судьбы.

Кирилл ПАРТЫКА.