Познакомился с ним весной семьдесят первого благодаря тогдашнему секретарю Хабаровской краевой писательской организации Виктору Николаевичу Александровскому, который, полистав рукопись моего юношеского рассказа о первобытных художниках и прекрасных девушках в оленьих шкурах, предложил: а давайте, Володя, я познакомлю вас с одним хорошим человеком, тоже историком...

Так девятнадцатилетним студентом, по уши влюбленным в археологию, я стал навещать удивительного писателя, начинавшего творить еще в далеком серебряном веке.
И пусть меня простят читатели, но при первой встрече я поразился несходству рослого, представительного Всеволода Никаноровича с седенькой, согбенной и с перекошенным от нервного тика лицом Марией Ивановной Букреевой, его женой, которая постоянно суетилась и называла своего престарелого мужа трогательным именем Сёвушка. Как-то не верилось, что у такого все еще крепкого и видного мужчины, выглядевшего барином, такая невзрачная жена.
И если бы я тогда случайно заглянул в дневники писателя, попавшие позднее в фонды Хабаровского краеведческого музея, то, наверное бы... недоверчиво улыбнулся, уж очень было трудно представить, что такие искренние и «молодые» слова пожилой писатель посвятил своей немолодой супруге. Когда в 1961 году, после многих десятилетий скитаний, эмиграции и хабаровского «затворничества», Всеволод Никанорович навестил родную Коломну, отдавая ей дань памяти, загрустил и черкнул в записной книжке: «Чувствую, что как-то не по себе. Как бы чего не вышло. Под Богом ходим. Но всякая мысль - о Маше».
Такие же теплые, искренние слова, но только десятилетиями раньше, писатель посвящал и... другим женщинам. Такова уж жизнь. И библиотечный работник Мария Ивановна Букреева, как известно, была не единственной симпатией этого незаурядного человека, немало пережившего на своем веку.
Вообще, Всеволоду Никаноровичу везло на умных, деловых и симпатичных женщин. Разумеется, он мне об этом не рассказывал, просто изучение литературного наследия писателя, воспоминания эмигрантов, а также знакомство с одной разговорчивой женщиной-машинисткой, перепечатывавшей рукописи и заодно убиравшей в квартире писателя, навели на мысль, что самой любимой женщиной в жизни Всеволода Никаноровича была, как я сейчас понимаю, Анна Нагорова, первая жена писателя, оставленная им ради другой женщины в годы революционного лихолетья и постригшаяся в монахини, и за которую он, видимо, молился.
Беседы с писателем давали редкую возможность заглянуть в начало двадцатого столетия, ощутить дыхание дореволюционной эпохи. Помню, как при первой же встрече Всеволод Никанорович многозначительно произнес:
- Эту руку шестьдесят шесть лет назад пожимал хорошо вам известный Дмитрий Иванович Менделеев. Эту же руку шестьдесят лет назад пожимал не менее вам известный Александр Александрович Блок. И эту же самую руку я протягиваю вам, мой юный друг...
Позже я интересовался у других молодых историков и литераторов, бывавших в этой квартире, а какой самой первой и памятной фразой встречал писатель их. И ответы были разными. Адресованный мне ни разу не повторился. Это я не к тому, что Всеволод Никанорович сказал мне нечто особенное, просто он не любил повторяться. Разве что фразу о «пьянице социал-демократе», некогда обучавшем его азам журналистики, я слышал от него не раз. И эта фраза почему-то тоже запомнилась.
А вообще исследователи творчества и биографы Всеволода Никаноровича Иванова, работая в архивах, конечно же, не раз сталкивались с газетными и прочими публикациями времен гражданской войны, где сообщалось о пьяных скандалах, выходках и прочих «закидонах» дальневосточных политиков и журналистов. Некоторые из них были редакторами газет, возглавляли пресс-бюро, а один даже дослужился до... товарища министра внутренних дел меркуловского правительства, то бишь заместителя, и, обладая немалой властью, шутил, что простит своим собратьям по перу все, что угодно, кроме бездарности, и ежели таковой среди журналистов объявится, то вышлет его из Владивостока к чертовой матери!
Лучше других о том бурном, неистовом, катящемся в тартарары Владивостоке рассказал бывший поручик и талантливый поэт Арсений Несмелов, который позднее также, как и Всеволод Никанорович, эмигрирует в Харбин и будет уважительно отзываться об Иванове, признает его талант и даже заметит в одном из писем своему парижскому коллеге, что тот «остепенился», издал «нечто евразийское, историческое», что «он все же талантлив, остёр, пожалуй, и глубок...».
Но прежде А. Несмелов упомянет с грустной усмешкой в своих публицистических заметках: «Чтобы понять нашу веселость, надо вспомнить, что трагедия борьбы белых с большевиками в то время на Востоке уже выродилась в комедию. Не «опереточными ли правительствами» называла владивостокская пресса всех этих Медведевых, Меркуловых и, наконец, Дитерихсов с их «воеводствами», «приходами» и прочим? Разве не комичны были наши «парламенты» и «нарсобы», где меркуловский премьер-министр <...>, бия себя в грудь, клялся кого-то сокрушить, а редактор меркуловского официоза <...> с мест для публики (правда, пьяный) кричал левому депутату:
- Я тебе, сукин сын, всю морду раскровяню».
Две последние фамилии в цитате я специально пропустил, можете думать про кого угодно. Скажу лишь, что язык тогдашних газетных публикаций был остервенелым, хлестким, беспощадным. Доставалось в них и Всеволоду Никаноровичу Иванову, побывавшему к тому времени и шефом колчаковского Русского бюро печати, и редактором ряда газет. Не церемонился и он в своих публикациях. И вообще, я думаю, тогдашние газетные склоки, ядовитые реплики, вроде «вечно пьяного Савоськи», нужно воспринимать скептически, а еще лучше с долей юмора. Хотя какой уж там юмор на исходе гражданской войны?
И еще в публикациях того времени, а также в более поздних эмигрантских воспоминаниях мало строк, посвященных прекрасным дамам, вдохновлявшим поэтов и журналистов. А если и есть, то опять же на скандальную, кабацкую тему, вроде... жена писателя такого-то, будучи в ресторане, огрела своего милого бутылкой по голове, а когда через некоторое время вступившие во Владивосток красные посадили его в тюрьму и приговорили к расстрелу, приносила ему водку и кокаин, плакала и материлась, умоляя тюремщиков отпустить на свободу своего непутевого и талантливого мужа.
Разумеется, к такой «залетной» богеме Всеволод Никанорович не относился. Ему на роду было написано смотреться солидно, респектабельно, возглавлять крупные газеты и встречаться с премьер-министрами. Но и он, конечно, был живым человеком, со своей бурной, насыщенной жизнью, выпивками и, как нетрудно догадаться, разнообразными и довольно сложными отношениями с женщинами, которым нравился. И такой крепкий, необузданный дядька, вкалывавший в журналистике, мне ближе и интереснее, чем обезличенный и во многом идеализированный образ «позднего», «остепенившегося» Всеволода Никаноровича.
Не буду продолжать эту тему. Скажу лишь, что личная жизнь писателя того, эмигрантского периода выпала из поля зрения его биографов. И слава Богу!
Ну, а с Марией Ивановной Букреевой, которую также по-доброму вспоминаю, Всеволод Никанорович связал свою судьбу позднее, вернувшись в сорок пятом году из эмиграции, когда уже был в пожилом возрасте. И был этот брак по-своему счастливым, на всю оставшуюся жизнь.

* * *

А теперь о наших беседах. Начались они, как я уже говорил, с моего юношеского рассказа о первобытных художниках и их чумазых красавицах, к которому Всеволод Никанорович отнесся снисходительно, но, увы, без особого интереса. Археология, как мне тогда казалось, его не очень-то волновала. Хотя позднее в фондах Хабаровского краеведческого музея обнаружил немало его пометок о средневековом государстве Бохай и экспедициях приморского археолога Э.В. Шавкунова, с которым я был также знаком.
Зато в русской истории Всеволод Никанорович был силён. В классическом, конечно, понимании, а не в том напичканном цитатами вождей виде, который нам тогда приходилось изучать. И я помню, как он пытался мягко и тактично увести меня от древних руин Вавилона и Эль-Амарны к нашей сермяжной и многострадальной русской истории. Но я был парнишкой довольно упрямым и часто спорил, доказывал, что «вавилонская блудница, то бишь богиня любви, красоты и войны
Иштар, - это прекраснейший образ и совсем не то, что о ней думают христиане». Всеволод Никанорович снисходительно улыбался, качал головой, мол, чувствуется школа Алексея Павловича Окладникова... И я, конечно, страшно гордился своей «принадлежностью» к школе знаменитого академика, хотя познакомился с ним лишь два года спустя в археологической экспедиции.
И насколько я помню, между нами почти сразу же возникло некоторое непонимание. Точнее, не понимал я, уходя от близких Всеволоду Никаноровичу тем. Сказывалась, конечно, и общая культура, ведь за плечами моего собеседника был мощный Петербургский университет и семинары в Гейдельберге и Фрайбурге, и это была иная, более одухотворенная культура, и она, что ни говори, утрачена навсегда.
Опять же сказывалось знание иностранных языков. Всеволод Никанорович порой, как мне казалось, слегка бравировал своим классическим немецким, цитируя Гете.
Говорили о древности. И, видимо, в своих славословиях археологии (особенно месопотамской, в честь великой богини Иштар) я несколько разочаровал собеседника. Во всяком случае, Всеволод Никанорович уже не пытался «соориентировать» меня в русской истории. Я же, к стыду своему, почти не воспользовался возможностью расспросить его о жизни российских эмигрантов в Маньчжурии.
Вот так и беседовали мы - обо всем и ни о чем. И это были хорошие, добрые беседы, и я не думал тогда ни о каких исследованиях биографии писателя, как, впрочем, не собираюсь и сейчас с умным видом рассуждать о его творчестве, ссылаться на мнение авторитетных ученых.

Владимир ИВАНОВ.