Познакомиться нам довелось в пору появления в Хабаровске троллейбусов. Он был одним из первых водителей. Прошли годы… И вот что было светлого и радостного в его прежней судьбе, то стало мрачным и тревожным в нынешней.

И вроде бы некого во всем, что с ним стряслось, винить, вроде бы сам во всем виноват. Или такая доля ему досталась - непостоянная и коварная. Хотя, будь он характером потверже или нравом поизворотливее... Впрочем… Одномерно судить тут нельзя. Ведь это не его только судьба, а целого поколения. Когда начались в стране глобальные передряги, таким, как он, было по 30-40 лет. Воспитано его поколение было на особый лад: «Прежде думай о Родине, а потом - о себе». И именно по этому поколению наотмашь ударила происшедшая со страной трагедия. Предыдущее поколение советских людей уже ушло на заслуженный или на вечный покой; последующее поколение, наивное, но прагматичное, легко врастало в новые условия жизни преображающегося государства. А они, люди главного тогда поколения, жили часто без работы, без заработка и, самое страшное, без надежды. Потому что то, что совсем недавно им казалось прочным и вечным, вдруг рассыпалось прахом. А они были приучены к вере: о них позаботятся, их обеспечат. Они не были изворотливыми и пронырливыми. Такое поколение только вступало в жизнь, оттесняя их на обочину.
Тогда, много уже лет тому назад, он - кандидат в депутаты крайсовета, кавалер ордена Трудовой Славы III степени, активист-общественник, самоотверженно и убежденно ратующий за перестройку, за обустройство Отечества по-новому. Но не оголтелый по-базарному правдоборец, а рассудительный и справедливый.
Правда, на выборах в краевой совет тогда его кандидатуру забаллотировали. Однако это решительным образом не повлияло на тогдашний ход его судьбы. Повлияло чуть погодя и совершенно другое.
Он был безоговорочно убежден, что со дня женитьбы в его характере и поведении в семье с годами не произошло никаких перемен: он по-прежнему внимателен к жене, а потом и к появившимся дочерям, на работе безотказен и дисциплинирован, ни табаком, ни спиртным не балуется, заработок имеет хоть и не ахти какой, но стабильный и дающий возможность удовлетворить основные бытовые потребности. Была и вполне сносная квартира почти в центре города. Однако в семье начался разлад, тем более непонятный и угнетающий, что причина происходящего для него оставалась загадкой. Он терпеливо сносил подчас нелепые капризы жены, потакал ей. Но он не хотел разрыва, пока не подрастут дочери. И все же этот неотвратимый момент настал.
Долго да и ни к чему описывать в подробностях процедуру раздела жилья: для себя он выбрал худший вариант. Начались скитания по чужим съемным углам, растянувшиеся на несколько лет.
Повзрослевшие дочери, воспользовавшись подвернувшейся возможностью и генеалогической причастностью к еврейскому роду, эмигрировали в Израиль. После долгих колебаний уехал туда и он. Но встретил Евгений Исаакович Тютюнник в стране обетованной совсем не тот прием, о каком восторженно рассказывали репатрианты. Возможно, и оттого, что в эту пору он был в отчаянном и моральном, и материальном положении, когда все настойчивее давала о себе знать опасная болезнь, благословенная Господом страна не показалась ему благоденствующей. Ему предлагали самую черную работу, за которую брались только арабы, и то лишь те, у которых никакого другого выхода не было. Дочерям он не хотел быть обузой и помехой. Старшая, Ольга, уже имела два высших образования - российское и израильское, преуспевала. Младшая, Евгения, служила в армии по контракту с расчетом получить льготу на высшее образование. А он не знал языка, и это мешало ему жить. Теперь на неопрятных чужих съемных «квадратах» его прошлая жизнь в России со всеми ее горестями ему казалась почти счастливой. У него был один выход - возвращаться в Хабаровск.
Но здесь его уже никто не ждал. И все же возвращение ободрило его: казалось, все самое худшее осталось в другой земле, в другом времени. Однако жизнь заставила посмотреть на нее трезвым, непредвзятым взглядом: инвалидность, скудная пенсия. Но хуже всего было то, что он не имел собственного угла. А тут еще встретил он женщину, которая, казалось, незаменимо вошла в его судьбу.
От прежних денег за давно проданную квартиру оставались какие-то крохи. На покупку приличного жилья их, конечно же, не хватило. Но он все же дал объявление в газету. Предложения долго дожидаться не пришлось. Его не смутило и не вызвало никаких подозрений то обстоятельство, что однокомнатную отдельную квартиру, находящуюся на территории военного городка в селе Матвеевка, пригороде Хабаровска, ему предложил подполковник внутренних войск. Хозяин квартиры заверил его, что опасаться нечего: просто он прописывает Тютюнника в квартире, сам из нее выписывается, передает новому жильцу свой обменный ордер. А за это за все следует заплатить 5700 американских долларов. Тогда, в 2001 году, это были вполне приличные деньги.
Конечно, задним числом можно рассуждать о наивности человека в возрасте под 50, но в сделке активное участие приняла комендант той воинской части. Она заверила, что на приобретение этой квартиры Тютюнником получено согласие командира части. И в юридической консультации, в которой перед визитом туда Тютюнника побывала комендант, подтвердили, что соглашение вполне законно. Ему дали понять, что на основании ордера, учетной карточки, которая будет выписана на его имя, доверенности на пользование квартирой он получит полные права ее владельца. В присутствии нескольких человек Тютюнник передал подполковнику, бывшему хозяину квартиры, 5700 долларов. Вскоре в его паспорте активными стараниями женщины-коменданта появился штамп прописки по Матвеевскому шоссе. (Штамп этот, как выяснилось потом, подложно поставила сама комендант.)
Особенности этой истории заключаются в том, что на момент сделки эта квартира не была служебной, в распоряжении войсковой части, а находилась на балансе (по старой регистрации. - Л.Г.) Хабаровского городского Совета народных депутатов. И хотя военный городок был закрытым, комендант выправила для Тютюнника постоянный пропуск, и на КПП у него никогда и никаких проблем не возникало.
Казалось, все для него наконец-то начало складываться лучшим образом. Жилье есть. Рядом любимая женщина с ее малолетней дочерью - можно строить новую жизнь. Он и предположить не мог, что отныне для него начинается и в самом деле новая, но на другой лад жизнь.
Квартира, о которой идет речь, вскоре из городского недвижимого имущества переходит во владение Министерства обороны РФ. А согласно приказу министра этого ведомства, вышедшего за несколько месяцев до вселения Тютюнника: «Жилые помещения в закрытых военных городках предоставляются военнослужащим воинских частей и при случае выезда должны быть ими сданы». Подполковник, оказывается, обладал лишь правом пользования этой квартирой и не мог по своему усмотрению распоряжаться ею. А потому, когда Тютюнник обратился к новому командиру войсковой части с заявлением о регистрации по месту жительства, тот ему отказал. На основании того, что эта квартира является «федеральной собственностью Министерства обороны, находится на балансе и на праве оперативного управления в войсковой части...».
А дальше все пошло по известному, проторенному миллионами пути: суд, пересуд, снова суд. Во всех этих делах необходимо было участие и подполковника, и коменданта. Но первый, по слухам, жил уже в Москве, комендант - где-то в Сибири или на Урале. Ни в штабе округа, ни в военной прокуратуре Тютюннику не смогли дать московский адрес подполковника. Он собирался истребовать обратно 5700 долларов, поскольку предвидел итог судебной тяжбы: его из квартиры непременно выселят. И Тютюнник совершает очередной опрометчивый шаг: едет в Москву, в справочных лабиринтах разыскивает адрес подполковника. Визит, как и следовало ожидать, ничего, кроме испорченного настроения и болей в сердце, не дал. Жена подполковника, разговаривая с ним через порог, сказала, что тот в длительной командировке, а о возвращении 5700 долларов речь вести бессмысленно.
Возвращаясь из Москвы в Хабаровск, он все семь часов лета «прокручивал» в памяти все с ним происшедшее в последние годы. Он, наконец, понял, что его самым настоящим образом «кинули», как последнего «лоха».
Уже ничто не радовало его: приближался окончательный срок его выселения, определенный решением суда, женщина ушла от него.
В больничной палате, куда его на «скорой» увезли прямо из кабинета кардиолога в поликлинике, было время подумать не только о себе, но и о том, что произошло вокруг. Он пришел к убеждению, что ничего подобного с ним не приключилось бы, если бы вся страна не прошла по круче пережитых потрясений.
Мы иногда накоротке встречаемся. Он работает по первой и, кажется, единственной своей специальности. Начальник, добрая душа, распорядился определить его в общежитие предприятия. Но возраст приближается к пенсионному. Что будет?

Леонид ГАПИЧ.