Рубрике «Душа и творчество» в этом месяце исполнилось десять лет. Когда она появилась, некоторые журналисты интересовались: «На сколько тебе хватит материала?» «Не знаю», ­ отвечал я, пожимая плечами. Теперь знаю. Сколько в Хабаровске интересных творческих людей, столько можно писать. И никакой жизни не хватит обо всех рассказать.

Трудный персонаж
Привык относиться к чужому творчеству и судьбам, как к материалу. Материал бывает двух видов: легкий, веселый, выигрышный и трудный, сложный. Зависит это от характера героя.
Художник Станислав Шаронов, о котором сегодняшний рассказ, материал не из легких. Человек он переживательный, внутренне напряженный, сомневающийся, склонный к обидам. Тревожность эта на меня действует сейчас, когда пытаюсь нарисовать его словесный образ.
При этом надо сказать, что переживательный характер для творческого человека скорее достоинство, чем недостаток. В качестве примера можно вспомнить И. Левитана. Вот кто умел расстраиваться, волноваться и переживать! Сколько раз он рыдал, сколько раз пытался покончить с собой! А результат? Результат ­ картины и этюды, которые трогают сердце. Собственно, взволнованность автора и есть нерв картины или текста.
Чтобы понять истоки творчества, надо постараться заглянуть в душу автора. К этому обязывает само название рубрики.
Как сделать это, если народ считает, что чужая душа ­ потемки? Надо полюбить своего героя. Таков закон жанра. И еще могут помочь картины. Ведь они пишутся, как попытка приоткрыть свою душу людям.
Началось путешествие в мир Станислава Шаронова с открытий. Оказывается, у него есть юмор и самоирония. Это очень облегчает дело. И еще у него вдруг открылся литературный дар.
Признаюсь, когда Станислав решил сам описать свое детство, я вздрогнул, потому что страшно боюсь графоманов.
Сейчас взял исписанные им листки, прочитал и понял ­ это живой текст, потому что невольно отозвались мои детские воспоминания. Это резонанс души, на котором стоит всякое творчество. Мне кажется, что Станислав Шаронов вполне мог бы написать книгу о себе самом. Вот ее первые строчки в моей редактуре:
«Родился я в Амурской области на станции Ледяная. Рельсы, станционные здания, небольшой поселок в две улицы. С одной стороны болотистая равнина, с другой стороны, за поселком, лес и кладбище среди деревьев.
Почему мои родители оказались на этой станции, не знаю. Мой папа был офицером Советской армии. Имел звание капитана. На этой станции он был начальником пекарни и заведовал магазином. Значит, он был не строевым офицером, а работником военторга. Мама работала в магазине. Возможно, там и случился роман, в результате которого на свет появился я.
Мама еще носила меня в себе, а моя маленькая сестренка объедалась в магазине шоколадом. Папа ­ строгий, подтянутый офицер ­ ходил по станционной улице в сторону военторговских строений. Шумел лес, благоухала природа. Весь окружающий мир жил своей повседневностью ­ все как у всех бывает, как бывает или может быть. И никакой памяти об этом не сохранилось. Потому что через год после моего рождения папа демобилизовался и семья уехала в Астрахань.
Все это я узнал через 48 лет, почти случайно попав на эту станцию. Но почему такие тихие, горькие слезы при встрече с остатками этого давнего прошлого и щемящая жалость к ушедшему, невозвратимому?...».
Действительно, почему? Почему время вдруг перестало быть преградой? Почему прошлое, которого он по сути не видел, вдруг ожило?
Любовь открыла дверцу в душе. Любовь к рано ушедшим из жизни маме и папе, любовь к этому прекрасному, самодостаточному миру, свидание с которым так коротко. Еще короче свидания­встречи с близкими дорогими людьми. Несколько десятилетий ­ и надо прощаться с ними и с самим собой.
Может, из этой печали возникает настрой меланхоличных натюрмортов Шаронова? Один из них называется «Родительский дом». Это мечта о доме, в котором полным­полно близких людей, и потому одного чайника не хватает ­ понадобились сразу два, да еще большущий самовар. Чьи­то заботливые руки уже начистили котелок картошки. Кто уходит на работу раньше ­ для него шкворчит яичница. Остальным ­ груда овощей, готовых превратиться в наваристый борщ. А за окном утренние лучи только начинают будить город. Раньше мне был непонятен этот почти двухметровый парад посуды и продуктов. Теперь понял. Это попытка преодолеть, хотя бы в картине, внутреннее одиночество. Может, неосознанная для самого автора попытка. Натюрморт этот ­ чистая мистика, хотя выполнен очень реально, даже иллюзорно. За спокойствием и гармонией спрятана печаль, те самые «тихие, горькие слезы и щемящая жалость», о которых сказал­обмолвился сам Станислав. Следы этой печали распылены во всех лучших его работах. Это самый глубокий, подсознательный план его картин. У него нет или почти нет радостного жизнеутверждения. Он лирик по своей сути и в живописи, и в прозе.

Второй листок из детства
«Детство для меня ­ это мои родители, моя молодая, очень привлекательная сестра, с которой мы до ее девичьей привлекательности по­детски дрались, царапались и орали друг на друга. Детство ­ это мои маленькие сверстники…
Начальную школу почти совсем не помню. Смутно видится день 1 сентября. Я подхожу к школе в новом стандартном мундирчике с новым портфелем, наполненным такими таинственными новыми предметами, как пенал, учебники, тетради в клеточку. И это все мое! И я весь такой пахнущий фабричной новизной и свежестью, и впереди ­ таинственная неизвестность.
В первый день я ничего не понял и, пожалуй, недели две не понимал, что от меня требуется, даже не догадывался, что все, что говорит тетенька в классе, нужно выполнять.
Просто прилежно отсиживал уроки, пялился глазами, старательно молчал или тянул руку вверх, как все, а когда учительница разрешала мне ответить на заданный вопрос, я вскакивал и опять молчал. Домашние задания вообще не выполнял, не подозревая, что их нужно выполнять дома.
И только после месяца посещения школы выяснилось, что я ­ круглый двоечник».
Эта забавная история не единственная в своем роде. Вот еще одна, короткая, уже совсем в пересказе.
В пионерском лагере шел конкурс на лучший рисунок о природе. Все пионеры рисовали почему­то одни деревья. Станислав тоже принялся рисовать дерево и вдруг озадачился: «Сколько нужно нарисовать листьев?». Подумал и решил, что десяти хватит.
Воспитательница взяла его рисунок, высоко подняла и сказала: «Дети, посмотрите! Это самый плохой рисунок».
Станислав страшно расстроился и ушел с конкурса. Он шел по лагерю и свистел в два пальца. Свистеть его научили мальчики совсем недавно. Это занятие ему очень нравилось.
Вдруг из пищеблока выскочил со страшной руганью дяденька. В руках у него ­ полено. И ругань, и полено были предназначены для свистуна.
Они бежали по лагерю ­ злой дядька с поленом и будущий художник. «Почему так все плохо сегодня? ­ думал мальчик. ­ На конкурсе при всех обругали, теперь хотят прибить поленом».
Нужно сказать, что эти размышления о несправедливости бытия, в глобальном смысле, конечно, стали темой некоторых картин Станислава Шаронова. На картинах изображены жертвы перестройки. Бедные, маленькие люди, бессильные перед социальной несправедливостью. Цикл этих картин­портретов, очевидно, очень важен для автора. Он искренне переживает за людей, неспособных найти себе место в меняющемся на глазах мире.
Почему его так волнует всякая несправедливость? Потому, что он идеалист. Он верил и верит, что все люди должны заботиться друг о друге, что доброта ­ норма. Когда он сталкивается с эгоизмом, то почти по­детски возмущается, повторяя бесконечно: «Почему?».
Этот же вопрос стоит за каждой его картиной­облегчением, которые пишет художник.

Путь к себе
Лично мне больше всего нравятся натурные вещи Станислава Шаронова. Его этюды, портреты, рисунки. В них художник демонстрирует свои самые сильные стороны. Крепкая, реалистическая школа всегда ценилась очень высоко. Здоровый, бесхитростный народный вкус хорошо соединяется с классической, по сути, реалистической традицией.
Считаю, что в лице художника такое соединение произошло. Помогла этому сама жизнь, необычная биография художника.
В детстве Станислав мечтал стать летчиком. Встреч с искусством было мало. Запомнилась ему стопка старых журналов. Журналы, очевидно, трофейные, были с иероглифами, но цветные картинки в них были европейскими. Как понял Станислав позже, это были репродукции картин мастеров итальянского Возрождения.
Художник пишет: «Странно, что ощущения от рассматривания этих иллюстраций сохранились в памяти до сих пор. Суровый психологизм, темный цвет иллюстраций вызвали какую­то тревогу, размышления…
Сам я тяготел к пластическому творчеству. Любил в детстве лепить из пластилина богатырей с мечами, щитами и копьями из проволоки, солдат с оружием, военную технику, все то, что так любят изображать мальчишки.
Позднее сестра начала водить меня в художественный кружок Дворца пионеров. Я с ужасом и неприязнью смотрел на слащаво красивые натюрморты с муляжами яблок, кувшинами и яркими драпировками, поставленные преподавателем.
При любой возможности уходил с занятий с приятелем. Мы бежали в Астраханский кремль, лазали по развалинам, копались в кирпичных завалах, разглядывали латунные винтовочные гильзы, слушали тишину старых стен.
Никто нас не прогонял. И это занятие было намного интереснее живописания скучного натюрморта».
Забавно, что потом, став художником, он принялся с завидным упорством изображать яблоки, драпировки и кувшины.
Не зря говорят, что до ненависти один шаг. Очевидно и в ту, и в эту сторону.
В реализме натюрмортов Шаронова есть условность. Он любит локальные, точно найденные тона. Это придает работам некоторую декоративность.
Героем его натюрмортов является гармония и особая тишина. Но почему­то у меня они вызывают чувство тревоги.
Очевидно, изображая внешнюю жизнь тихих предметов, художник невольно прислушивается к жизни своей души, к своим мыслям и чувствам. А поскольку настроение у него преобладает далеко не мажорное и не безмятежное, то это как­то запрессовывается в картину и передается зрительно.
Вот только как это происходит? Если разобрать любую его работу, рассмотреть отдельно композицию, рисунок, колорит, манеру письма ­ все скажет о тишине и покое. Куда же тогда прячется скрытое волнение? На поверхности холста его нет.
Очевидно каким­то непостижимым, неизученным образом душа может воздействовать на душу, минуя материальные, контролируемые составляющую форму элементы. Она как­то просачивается.
Более того, сам художник может, рассматривая свою вещь, увидеть что­то скрытое от него самого далеко в подсознании. Именно поэтому искусство может стать зримым путем к самому себе. Следует помнить об этом, когда стремишься к совершенству. Форма формой, но и душу нельзя оставлять в небрежении. Над ней тоже надо работать.

Кульбиты карьеры
Детская мечта стать летчиком сменилась юношеской ­ стать капитаном дальнего плавания. Высшее мореходное училище сделало его инженером. Он стал сотрудником закрытого научного института в Хабаровске. Много ездил по стране, собирал материал для научной работы.
Карьера выстраивалась хорошо ­ научные публикации, неплохая по тем временам зарплата, через год должна была подойти очередь на квартиру... и вдруг он все бросил.
Понять мотивы Шаронова не мог никто. Просто ему вдруг нестерпимо захотелось стать художником. Включилась программа. Станислав не мог ей противостоять.
Поводом стала командировка в Ленинград. Станислав был так очарован городом, пропитанным искусством и историей, что, вернувшись в Хабаровск и сев за стол в своем НИИ, почувствовал вдруг себя самым несчастным человеком: «Почему, почему я не могу жить среди этой красоты!».
Он послал куда подальше науку, карьеру, квартиру и рванул в Ленинград поступать в Академию художеств. Решил стать скульптором. Станислав не имел подготовки, и шансов у него не было. Тогда он вернулся в Хабаровск и поступил в пединститут на художественно­графический факультет.
Женатый, взрослый человек оказался среди еще не перебесившихся мальчишек. Вокруг веселились, а Станислав злился, что не может получить той школы, того уровня мастерства, о котором мечтал.
Почти закончив худграф, он бросил его и поступил в институт искусств во Владивостоке. Там успокоился и стал усиленно нарабатывать художественные мышцы. Он должен стать настоящим художником.
Не зря Шаронов в этимологическом словаре переводится, как «сын художника». Может, в нем заработала программа на генном уровне? Преодолевая материальные трудности, он весь отдался учебе.
На пятом курсе решил подработать, рисуя портреты на улице. Понять можно. Нужны деньги, в семье растет маленький сын.
Неожиданно эта полу­авантюра принесла ему важный опыт.
Началось все с ареста. Художникам запретили рисовать милиционеры. Те стали возмущаться. Тогда их погрузили в «воронок» и отвезли в участок. Но поскольку закона или постановления, запрещающего рисовать, не нашлось, их выпустили и оставили в покое.
Шаронов сел на свой складной стульчик, разложил пастель, открыл папку, а когда поднял глаза, увидел первого клиента. Абсолютно черный восточный человек сидел и ждал обещанного портрета через тридцать минут.
И тут оказалось, что академический метод рисования для улицы не годится.
­ Ну что, скоро? ­ спрашивал нетерпеливо натурщик.
­ Сейчас, сейчас ­ отвечал, внутренне холодея, портретист, потому что закопался в правильных построениях большой формы, а до деталей все никак не мог добраться.
­ Скоро уже?­ волновался черный тип.
­ Какая гадость. Не умеют, а берутся, ­ сказала какая­то тетенька за спиной художника.
Восточный человек протянул художнику деньги, сунул, не глядя, пачкающийся черной пастелью рисунок под мышку и ушел.
­ Не расстраивайся, ­ сказали опытные уличные художники, ­ ты просто неправильно начинаешь.
­ Почему неправильно? Нас так учат. Начинать надо с общего, потом переходить к частностям, а потом опять обобщить.
­ Начинать надо с глаз. Ты попробуй.
Станислав решил попробовать. Села девушка. И он первым делом на чистом листе нарисовал ее глаза.
­ Как красиво! ­ сказала другая девушка. ­ Я тоже хочу портрет!
Тут же образовалась очередь. Вечером художник, выгребая из всех карманов смятые денежные бумажки, думал: «Очевидно, можно идти не от формы, а от образа. Что в человеческом образе самое важное? Конечно, глаза. Может, им надо все подчинять, а не пресловутой общей форме».
Народ всегда тянется к живому, естественному. Элитарная вычурность и снобизм его раздражают. Шаронов с помощью пачки пастели и листа бумаги протоптал тропинку к сердцам простых зрителей. Порой за его спиной собиралась толпа и раздавались восторженные аплодисменты, когда он заканчивал рисунок. Пустяк, а приятно.
После окончания института Станислав Шаронов вернулся в Хабаровск. Вернулся на художественно­графический факультет, откуда ушел, как думалось ему, навсегда.

Художник­педагог
Это особая профессия. Шаронов считает, что учить следует тому, что сам хорошо умеешь делать. Потому что практический показ, по его словам, ­ самое главное в обучении художника. Показ и практика. С этим спорить не приходится.
Преподавание многое дает самому педагогу. Оно позволяет быть среди молодежи, а значит, лучше чувствовать время, позволяет быть молодым в любом возрасте. Но оно многое отнимает. Оно забирает силы и время от собственного творчества. Насмотревшись слабых студенческих работ, сам незаметно тупеешь и теряешь вкус. Процесс обучения всегда взаимный.
Хотя, если вдуматься, в творчестве и преподавании есть нечто их сближающее. Творчество ­ это запечатление своей внутренней жизни для воздействия на другого человека, на его душу. Педагог тоже воздействует на другого человека и прикасается к его душе ­ если имеет талант, конечно.
Станислав Шаронов очень добросовестно возится со студентами, с абитуриентами. Он порядочный человек, и старается не халтурить. Его уважают как знающего специалиста.
И все­таки главным своим делом он считает картины. Ради них он дважды ломал судьбу. Сейчас пришло время подведения итогов. Скоро, буквально на днях у Станислава Шаронова открывается персональная выставка. Хочется пожелать ему новых серьезных произведений и доброжелательного, вдумчивого зрителя.

Постоянный ведущий рубрики Александр ЛЕПЕТУХИН