Как-то вместе с писателем Владимиром Илюшиным, ныне покойным, а тогда «сердцем и душой» любопытствующим до всего, довелось побывать в командировке на Нижнем Амуре. Вот тут в свободный час Володя и повел меня на ближний погост, обещая много интересного. Прошлись даже не по одному, а сразу по двум соседним кладбищам.

Вся надежда на «авось»?
Тут были в основном скромные, с проржавевшими звездами могилы селян: стариков, среднего и молодого возраста и детей. Вот надгробное строение с фотокарточкой семилетней девочки. Грустные, удивленные глаза словно спрашивали: «Зачем я рано родилась, если так рано ушла?». А рядом - портрет парня, убитого в пьяной драке. Об этом гласила подпись под фотографией - в стихах.
- Многовато умерших «не своей» смертью, - заметил я.
- А в твоей деревне разве меньше таких? - почему-то строго спросил Владимир и обжег меня взглядом, от которого я поежился.
Илюшин, страдавший, как многие талантливые люди, известной «российской болезнью», спустя пять лет ушел из жизни, но его слова запали мне в душу.
Пожалуй, с этого разговора у меня и появился интерес к погостам. И в первую очередь у родного села. Как только приезжаю в Георгиевку, первый маршрут - на кладбище. Тем более, что там уже покоятся и прадед по матери, и прабабушка, добрейшие, высокой внутренней культуры люди. Оба оставили односельчанам один добрый пример - долголетие. Дожили до глубокой старости, чуть-чуть не дотянув до ста лет. С надгробных фотографий они, молодые и красивые, как бы призывают: «Берегите себя! Живите долго! Жизнь, даже в трудностях и горестях, все же хороша».
Увы, пройдешь сегодня по рядам холмиков и надгробий - ужас охватывает. Сколько же их, ушедших спешно!
Вот улыбающийся с надгробной фотокарточки дядя Гоша, сельский шофер, который был такой здоровяк, такой богатырь - рекорды бы ставить по тяжелой атлетике. Ему, казалось, износу не будет. А умер от «примитивного» аппендицита. Подвели беспечность и надежда на «авось». Вечером заболел живот. Мало ли чего. К полуночи боль стала невыносимой. Домашние советовали: давай, мол, разбудим соседа. У него своя легковушка. За пять минут в больницу домчит. Нет, не согласился, не захотел беспокоить ночью «по пустякам». Вот дождемся утра, тогда… Не дождался, до свету почил. А если бы вовремя попал в руки хирурга…
А вот могила без обелиска, без креста, но я хорошо помню, кто здесь покоится. Помню потому, что сам участвовал в похоронах. Так уж получилось, что мой приезд на родину совпал с очередной трагедией. Здесь лежит Семен, который наложил на себя руки, повесившись на двери. Всему виной - «злодейка с наклейкой». А рядом лежат Михаил, Дмитрий и Станислав, преставившиеся во цвете лет от той же напасти. Десятки жизней не только в моем селе, но и в округе оборвались от гидролизного пойла местного завода, сгорели заживо в огне от непотушенной сигареты, погибли под колесами пьяных лихачей, замерзли на улице, ушли из жизни насильственно от чьих-то безжалостных и жестоких рук, а то просто - от «несчастного случая». Опять же «по этому делу». Все видится и слышится вой бабы Клавы у одной из могилок, где лежат четверо - сын, невестка и двое ее внучков, на которых наехал КАМАЗ с водителем, пьяным в стельку.

Пить надо меньше
Выхожу утром к колонке, а у нее баба Вера в теплых вязаных носках не по погоде и глубоких резиновых калошах «деревенская радость». В одной руке у нее костыль, в другой - «подростковое» ведерко: большое уже нести невмочь. Мне обидно за нее: легко ли девяностолетней старухе ходить по воду с ведром? А ведь не одна живет - с сыном и внуком. Могли бы, наверное, сами сходить.
- А что же родные? - не выдерживаю я, помогая донести ведро.
- Допились, сердечные, встать не могут, - услышал от нее.
Не повезло бабушке с детьми, четверых сыновей схоронила, умерших «не по сроку», осталась век доживать с «пропивашками».
- А Федор-то помер, царствие ему небесное, - закрестилась она, сообщив еще одну печальную весть.
Вот приеду в августе, рассуждал я ранее, вместе походим по лесам с бывалым таежником Федором Ивановичем, наберем полные, с верхом, лукошки боровиков, а вечерком после чая из разных трав сядем на крылечко, и он под звездным августовским ливнем расскажет мне про свою жизнь. Напоследок я попрошу его сыграть - давненько не слышал! - на старенькой гармошке, как играл он, бывало, по всей округе на деревенских свадьбах. Нет теперь Федора. Умер от разрыва сердца. Не дожив года до своего юбилея - пятидесятилетия.
Как это ни грустно сознавать, что все мы ходим под одним небом, но меня в случае с Федором больше всего волновало другое: похоронили ли по-людски?
В добрых, безгрешных, как у младенца, глазах бабы Веры стояли слезы:
- Дак люди и схоронили…
По всему чувствую, что и она «ворошит» свою память и забыть Федора не может - хороший был человек.
Разговорился с соседом по улице, бывшим трактористом, а тот вздыхает:
- Молоко сдаем за копейки. Разве это мыслимо. Бутылка минералки вдвое дороже.
- А поднять цену?
- Ну и сиди на нем! - взрывается он. - Кто возьмет? Переработчики связаны меж собой, свое не упустят. Да и торговле надо «наварить». А ценники не оглобля, высоко не задерешь.
А потом порассказал про загнувшийся совхоз, который раньше фермы с коровами держал в трех деревнях, свинарники, пашни, технику, тока - все путем. В масле не катались, но жили в достатке и «по совести». И вот - хоп, совхозы не надо.
А когда сосед плеснул на два пальца в стаканы, а там и на четыре, то разговор приобрел направление критическое:
- Умер парень молодой, двадцать лет. Спился. Все поохали - и пошли пиво пить. Откуда они берутся? Ведь они ж проспиртованы насквозь, выпить им прежде, чем поесть. А главное, работать, делать ничего не умеют, да и силенок нет: пропили уже…
Возле магазина «Продукты» лежит на траве полупьяный «бич». Здоровый мужик, косая сажень в плечах. Вообще-то это слово значит тунеядец, а здесь так называют спившихся. Мимо проходит женщина и бросает ему мелочь «на папиросы». Странное отношение у нас к «аликам», порок этот на Руси испокон веков не презирается, считается за болезнь, пьяниц по-отечески жалеют, добродушны к ним, ибо кто ж не пьет.

У обочины дороги
У обочины трассы, ведущей в город, стоят люди с ведрами и корзинами. Торговля идет бойко свежими овощами, грибами, ягодами. Стоят на солнцепеке, чтобы выручить хоть немного деньжат на жизнь.
Разговорился с одним из таких «продавцов», который, на удивление, был трезвым, о житье-бытье на селе, услышал:
- С чего пьют? У людей опускаются руки.
А на мой вопрос, почему, ответил, что на словах вроде бы все за поддержку крестьян, а в реальности крепко стоят на ногах единицы. Его история как две капли воды похожа на сотни таких же: в годы «развитого социализма» работал механизатором, жена, трое детей. Потом хозяйство разорилось. Перестали пахать, сеять, держать скот. Может, с десяток коров на ферме осталось… Чем заняться? Взялись выращивать картошку и другие овощи на продажу на своем огороде. Крутится от зари до зари. Попробуй-ка, реализуй излишки. Бывало, их закупала заготконтора потребительской кооперации. Нынче никому ничего не надо. Приходится стоять на дороге. Ну, хорошо - он еще в силе. А куда деваться старикам? Позабрасывали наделы. Если бы не пенсия, то хоть ложись и помирай…
К нам подходит селянин с красными глазами кролика, в его руках «полторашка» пива:
- Я на жизнь трезвыми глазами смотреть не могу…
Смотришь на пьяную деревню и думаешь: где найти предел, край, точку, за которыми алкоголь уже не объединяет, а разъединяет? Предел, за которым в человеке пропадает живое, и он, подобно потерявшему управление кораблю, тонет?
Какой выход? Вспоминается народный кинофильм, где один из героев повторяет, как заведенный: «Надо меньше пить»...

Александр САВЧЕНКО. Фото Сергея ПЛОТНИКОВА.