В один из погожих денечков привез я в село Георгиевка городского приятеля, ботаника, собирать гербарий. Давно хотелось показать ему здешние своеобразные места. Сидели, смотрели на облако. Единственное в небе. А оно было белизны необыкновенной. Похоже, осень решила удивлять до конца ­ чуть ли не месяц бабье лето…

Экскурсия, где каждый замечает свое
­ Вот это ­ Круглое озеро, вода в нем, правда, упала, ­ говорил я, кивая на округлую низину, заросшую рогозником.
­ Угу, ­ отвечал мой друг, рассеянно скользя взглядом по заросшему чилимом озерцу.
А потом услышал его крик возле дернины, расстилавшейся ковром вдоль берега: «Тимьян Комарова, а это ­ Арсеньева… ­ показал ботаник на ползучие стебельки травки, называемой в народе чабрецом, и поднес к носу пучок. ­ Какой аромат!»
А потом рассказал, что свой первый гербарий будущий академик Владимир Леонтьевич Комаров собрал, путешествуя в одиночку в 1895 году от Хабаровска до Владивостока. А в эти октябрьские дни у него день рождения и даже своеобразный юбилей ­ 110 лет назад Комаров прошел по долинам дальневосточных рек и Маньчжурии. Но самый главный его труд ­ двухтомный «Определитель растений Дальнего Востока» ­ ботаники до сих пор используют как справочное пособие.
­ А это ­ Черные камни, ­ продолжил я экскурсию для приятеля, показывая на отлогий склон.
­ Угу, ­ все так же меланхолично реагировал он, мельком взглянув на выгоревший до желтизны бугор, и сорвал несколько листочков дикой смородины Комарова.
­ А вот протока Бешеная! ­ вновь остановился я на минуту, всматриваясь в лесистую лощину, рассеченную «замуравившейся» дорогой, за которой блестела река. Но товарищ на мои восторги снова откликался неизменным «угу» и с аппетитом жевал какой­то сухой стебелек. Как оказалось, листик серпухи. К ней тоже приложил руку Комаров. А также к «малорослой» березе, ели, клену, лиственнице, чине, горечавке, перловнику, камышу, веронике, чистецу, молочаю, лотосу и другим растениям, произрастающим в двуречье Хора и Кии.
Пока шли, мой ботаник только и успевал их называть ­ около сотни различных древесных и кустарниковых пород, большая часть которых носит имя Комарова. А также с десяток насекомых, открытых им.
Конечно, откуда знатоку трав было знать, что небольшое озерцо действительно было Круглым, любимым пристанищем уток, за выводками которых мы ревниво следили с весенней поры гнездовья. Сейчас здесь плавала еще не отлетевшая на юг пара чирков. Здесь в вершине озера мы резали когда­то жухлую осеннюю осоку, чтобы набивать ею тугие «перины». Это были чудесные перины. Они уютно и загадочно шуршали и тонко пахли скошенным лугом.
Откуда было ему знать, что на Черных камнях, золотистых от цветущего донника, я когда­то дневал, сторожа капканы, натыканные по норам­«кладовым» колонков? А потом на этом склоне находил «армию» последних перед заморозками опят.
Откуда было знать моему приятелю, безнадежному горожанину, что в колках, рядом с буйной рекой, после осенних дождей­мелкосеев созревала целая «аптека Комарова» ­ лимонник, дикий виноград, актинидия, аралия. Не ведал он и того, что там чуть ли не на каждом пне свивали гнезда дикие голуби…

Вся в шелках, как в мехах
Наконец я преподнес ему главный сюрприз ­ липу Комарова, уникальное в наших краях произведение природы.
Старая липа высотой с пятиэтажный дом сияла на солнце золотым шатром и служила ориентиром, своеобразным верстовым знаком. Но не в этом заключалась ее главная достопримечательность. Ее куполообразная форма была так густа, что давала тень без просветов. Яйцевидные листья росли сплошь, как мох, покрывая сучья и корявый морщинистый ствол до самого комля. Похоже было, что дерево покрыто не листьями, а облеплено желтым шелком. Сходство усиливалось при ветерке, когда эти шелковистые листья (сверху ­ голые, а снизу ­ с бородками рыжих волосков. ­ Авт.) вразнобой трепетали своими крыльями, создавая приглушенный шорох, какой бывает у большой муравьиной кочки.
­ Вот это да­а! ­ с неподдельным восхищением воскликнул ботаник, присвистнув. ­ Ничего подобного я еще не встречал. Царица!
Я слышал, что есть на свете около полусотни видов липы. Однако, листая современные определители, только в одном нашел комаровскую. Вот что прочел:
«Ценный медонос. С одного экземпляра в среднем собирается 40 килограммов меда, что равносильно с двух гектаров цветущей гречихи. Плоды почти грушевидные, цветки желтовато­белые, созревают в сентябре».
Идешь по лесу ­ светло, как будто пятна солнца упали сверху. А это стоят желтые березы. Теплый красный свет от осинок. Дубки коричневые. Тоже светятся. Листопад. Шуршат под ногами опавшие листья. Кроме писка синиц, никаких звуков в цветных лесах. Камень, брошенный в лужу, не булькает, а катится.
Дивная пора ­ пол­осени солнце, теплынь; лесное золото расходуется по­хозяйски, возле деревьев ­ кучами.
«Стучится» в лесах ветер, а стихнет ­ встают в ночи туманы ­ не колыхнуть. В иной день чуть не до середины его стоят, будто выглядывая уже близкую белизну.
По лесному календарю октябрь ­ «месяц полных запасов». Скоро птице придется менять столовую, переходить на корм погрубее, вот и запасается жерновами­камешками для своей личной мельницы.
Еще вовсю жируют дятлы, поползни. Много калины, рябины. Чем меньше солнца, тем заметнее и ярче красные костры. Мало кто знает, что в Хабаровском крае только рябины ­ семь видов, а калины ­ четыре. Одна ягода вкуснее другой. Особенно, когда ударит морозец. Вот и не спешат птицы поближе перебираться к людям. Скоро на рябиновых пирах к ним прибавятся хохлатые свиристели…
Вроде и ходили мало, а уже завечерело. Недаром говорят: в октябре рассвет с сумерками в конце дня встречается.

Александр САВЧЕНКО. Фото Е. ЧЕРНОВОЙ.