Ей исполнилось шесть лет, когда в 1943 г. от голода умер тятя. Мама осталась вдовой в 35 лет с девятью детьми, четыре младших дочери ­ от двух до восьми лет. Из всех четырех последышей труднее всего переносила голод Люся. Она выросла почти на голову выше нас, поэтому все самые тяжелые работы доставались ей с мамой. Ей надо было больше пищи, но делили всем поровну.

Вся четверка «мелюзги» имела четко определенные мамой ежедневные задания ­ полоть грядки, поливать их водой из колодца, который был через два дома. Кроме этого мы обрабатывали соседские огороды за тарелку похлебки.
Летом мы отходили от голода. На заре мама поднимала нас, и мы шли на залив ловить карасей и касаток на обед. Без рыбы домой не возвращались.
В 1947 году развалился барак, в котором мы жили, и мама с Люсей практически вдвоем построили засыпной домик. Десятилетняя Люся наравне с мамой таскала на своих хрупких плечах бревна, горбыли, мешки с опилками, месила глину на штукатурку.
В том самом домике мы все­таки были по­детски счастливы. Зимой было достаточно тепло, на столе стояла керосиновая лампа и освещала четыре детские головки, склонившиеся над тетрадками и учебниками. Все учились отлично, бедной нашей маме не нужно было интересоваться нашими успехами в школе.
Отработав на своих и чужих огородах, мы босиком мчались на широкий залив Тунгуски, вмиг переплывали «на ту сторону» и, согревшись на солнышке, плыли назад. И здесь отличалась от всех нас Люся. Она выросла в высокую стройную девушку. Она медленно входила в воду, как богиня, долго шла, а затем рывок ­ и вот уже широкие синхронные движения рук и ног. Брасс ее был необычайно красив. Как мы любовались и гордились Люсей в эти минуты! Ее талант заметили. Она вошла в сборную края по плаванию, участвовала во многих соревнованиях.
Окончив географический факультет института, Люся Кучеренко, в замужестве Бойко, по распределению уехала в Советскую Гавань и проработала учителем биологии и географии в двух школах этого города от первого до последнего трудового дня. Она была одержимым педагогом. Со своими учениками обходила, обшарила все окрестные сопки, собрала все мыслимые и немыслимые гербарии. Зимой ­ на лыжах в лес с ребятами своего класса. Ее неоднократно признавали лучшим педагогом, учителем года. О ней писали газеты.
Одной из первых в этом северном городе Люся взяла четыре сотки мелколесья под дачу, все корчевала своими руками. Постепенно выстроился маленький домик, крошечная теплица. Каждый квадратный дециметр был обихожен.
Все, что могла дать людям северная природа, она щедро отдавала Люсе полной чашей. С сопок она носила бруснику, шиповник, грибы. Вся ее взрослая жизнь была продолжением ее раннего детства с утренними рыбалками и дальними походами за голубикой.
Казалось, такая женщина достойна большого человеческого счастья. Но, увы… С мужем её не повезло, сын в шестнадцать лет погиб в трудовом лагере.
Люся перенесла гибель сына тяжело. После этого у нее начала быстро расти злокачественная опухоль. Врачи краевого онкоцентра сделали практически невозможное: они подарили ей еще 14 лет жизни.
За свою долгую врачебную практику мне не пришлось видеть ни одного больного, который бы с таким мужеством и терпением, без слез и стонов нес свой невыносимо тяжелый крест.
Похоронили ее рядом с сыном, отпели в храме и на кладбище. И все участники похорон заметили, как во время отпевания с ее лица медленно исчезала маска муки, оно расправлялось и, наконец, сделалось спокойным и красивым.
Говорят, над хорошими людьми земля на могилках не осыпается. Холмик над Люсиной могилой за годы не просел даже на вершок.
Этот короткий рассказ о сестре я написала потому, что твердо уверена: память о прекрасном человеке не должна исчезнуть из людской памяти сразу после похорон.
Мне трудно жить без Люси, она унесла с собой большую часть и моей жизни. Мне не хватает встреч с нею, заботы о ней, любви, ее телефонных звонков.
Она часто снится мне. Как и в земной жизни ­ строгая, вся в заботах. И только один раз, совсем недавно, в моем сне она из маминой лейки поливала красный неземной цветок. И улыбалась…

Ж. Зиновьева.