О поэтах, не вернувшихся с войны Студенческая «оттепельная» пора запомнилась на все долгие годы моей жизни. Многим: чувством личной, данной ею свободы, спорами, которых не было ранее, лекциями смелых преподавателей-реформаторов, чтением запрещенных книг, открытием неизвестных поэтов… Мы открывали то, что до этого ото всех было спрятано, скрыто за глухими серыми стенами идеологического тоталитаризма. Впервые мы услышали тогда и имена поэтов, не вернувшихся с войны: Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Майоров, Дмитрий Кедрин, Всеволод Багрицкий, Иосиф Уткин, Борис Богатков и многие другие. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» начнет выпускать тоненькие книжечки их стихов. Мы же выуживали из газет их неизвестные стихи, вырезали узкие колонки, вклеивали в свои студенческие тетради. Читали друг другу, обсуждали, цитировали тех, кто особо запомнился, кто ушел на фронт, «не долюбив, не докурив последней папиросы». Как тревожили нас строки этих «лобастых мальчиков невиданной революции», «красивых, двадцатидвухлетних».

И снова тишь.
И снова мир.
Как равнодушье, как овал.
Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал!

Эти строки из стихотворения «Гроза» Павла Когана цитировал едва ли не весь наш курс. Гроза обрушилась на землю «косым, стремительным углом и ветром, режущим глаза», но она стихнет, земля высохнет, взойдет солнышко. И снова наступит тишина, снова будет мир и покой - тот самый жизненный овал, который не терпел поэт.
Вспомним же сегодня поэтов, которые не вернулись с войны, оставив нам в наследство свои пронзительные стихи с их жертвенным и героическим пафосом. В этой их жертвенности, полагаю, и была причина долгого непечатания, замалчивания творчества убитого поколения. Разве могли пробиться к читателям вот эти строки Павла Когана: «Нам лечь, где лечь. И там не встать, где лечь. И, задохнувшись Интернационалом, упасть лицом на высохшие травы, и уж не встать и не попасть в анналы, и даже близким славы не сыскать». Или читаем у Николая Майорова: «Я не знаю, у какой заставы вдруг умолкну в завтрашнем бою».

«Я с детства
не любил овал…»

Павел Коган
«Я пытался уйти добровольцем еще в финскую войну, - напишет поэт в одном из своих писем. - Но со старших курсов в армию тогда не брали. Известие о войне с Германией застало в Армении, я с трудом добрался до Москвы. Я твердо знал, что мы победим. Но знал и другое: будет пролито много крови и многие не вернутся. Но это не страшит меня».
В действующей армии Павел Коган - с октября 1941 года. Ушел на фронт из Литературного института, где учился. Он погиб 28 сентября 1942 года под Новороссийском, во время поиска разведчиков. При жизни не видел напечатанным ни одного своего стихотворения, утверждает Сергей Наровгатов. «Московские поэты моего поколения, - пишет он, - хорошо помнят сухощавого и угловатого юношу, удивительно жизнелюбивого и страстного в своих жестах и суждениях. Из-под густых, сросшихся бровей пытливо и оценивающе глядели на собеседника глубоко запавшие каре-зеленые глаза. У него была поразительная память. Он знал наизусть не десятки, а сотни стихотворений самых разных поэтов, не считая своих собственных. Читал он их всегда вдохновенно, но особенно взволнованно звучал его голос тогда, когда он читал стихи, близкие ему по духу. Это были стихи, осмысляющие время… Все мы в конце тридцатых годов жили с этими ощущением надвигающейся войны. Этим ощущением проникнуто и творчество П. Когана…»

Я слушаю далекий грохот,
Подпочвенный неясный гул,
Там подымается эпоха,
И я патроны берегу.

В сороковые-роковые он «расстреляет» все сбереженные им «патроны» и сам погибнет на сопке Сахарная под Новороссийском. Останутся его стихи, письма, записные книжки. Творчество Павла Когана самобытно, талантливо, овеяно романтикой, юношеским задором, максимализмом. Оно неровно, порой угловато, шероховато. Но лирика Когана «проникнута грустью ищущей юности, острыми переживаниями первых столкновений с жизнью. В ней, в этой лирике, то прозвенит нота щемящей тоски, то щедро выплеснется озорная радость молодости, но та и другая вызывает ощущение сердечной чистоты и правдивости» (С. Наровчатов).
Все же романтика - вот что главенствует в лирике поэта. Вспомним знаменитую песню «Бригантина» на слова Когана, ставшую культовой для многих студенческих поколений: «Надоело говорить и спорить, и любить усталые глаза…»
Перед войной Коган работал над романом в стихах. В нем есть лирическое отступление, которое мы, журфаковцы шестидесятых, знали и любили нередко читать вслух на студенческих вечерах:

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.
Они нас выдумают снова -
Сажень косая, твердый шаг -
И верную найдут основу.
Но не сумеют так дышать,
Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
Q поразительных делах.
Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.
Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.
Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки пробьемся мы!

Какие пророческие строки… Приукрашивать и припудривать мы умеем, особенно задним числом. Тиран давно развенчан, а большевики для нынешних поколений уже перестали быть примером для подражания.
В одном из писем с фронта поэт напишет: «Только здесь, на фронте, я понял, какая ослепительная, какая обаятельная вещь - жизнь… Нам всегда казалось, что мы все понимаем. Мы и понимали, но головой. А теперь я понимаю сердцем… Очень горько не слышать, как твоя дочь начинает разговаривать… Расскажите ей, что ее отец воюет за то, чтоб ей на свете светло было…» Это одно из последних писем.

«Мы были высоки,
русоволосы…»

Николай Майоров
Николай Майоров родился в 1919 году в семье ивановского рабочего. Стихи стал писать в школьные годы, читал их на вечерах, появлялись они в стенной газете. После окончания десятилетки уехал в Москву, поступил на исторический факультет МГУ. Здесь начал посещать поэтический семинар в Литературном институте. Но пришла война. Майоров, как и многие тогдашние студенты, просится в армию, на фронт. В октябре 41-го года он туда попал. А 8 февраля 1942 года Николай Майоров был убит в бою под Смоленском.
В гибели молодых поэтов на войне есть какая-то злая закономерность - они платили жизнью за то, что трубили тревогу, звали своих сверстников вглядеться в ближайшее будущее. Они стали не только первыми жертвами войны, первыми павшими бойцами - защитниками Родины. Беду они чувствовали сердцем. В стихотворении «Мы» (1940 г.) Майоров пророчески напишет:

Пройдут века, и вам солгут портреты,
Где нашей жизни ход изображен.
Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы…
В другом, коротком восьмистрочном стихотворении без названия поэт продолжит эту тему:
Я не знаю, у какой заставы
Вдруг умолкну в завтрашнем бою,
Не коснувшись опоздавшей славы,
Для которой песни я пою…

Его последней «заставой» стала Смоленщина, где во время первого большого нашего наступления он погиб. Могила его затерялась, место гибели точно не установлено.
Майорову бог дал огромный талант - то, что он успел написать, убеждает в этом. В конце 60-х годов прошлого века Верхне-Волжское книжное издательство (Ярославль) выпустило в свет книгу стихов Майорова «Мы были высоки, русоволосы…». В сборнике почти все, что он написал. Кто-то подсчитал: его литературное наследство - сто страниц, три тысячи машинописных строк.
Хотя писал он часто, а печатался редко, в основном - в институтской многотиражке. Стихи его, к счастью, не затерялись в ветрах времени и событий. У Майорова были друзья, поклонники его поэтичного дара, они собрали рассеянные строфы, не дали им умереть.
Поэзия Майорова похожа на его жизнь и его смерть, он быстро избавлялся от наивности своих ранних стихов, уходил к жесткому и трезвому осмыслению жизни, ее явлений. Его студенческий друг Даниил Гранин писал, вспоминая Майорова: «Он не признавал стихов без летящей поэтической мысли, но был уверен, что именно для надежного полета ей нужны тяжелые крылья и сильная грудь. Так он и сам старался писать свои стихи - земные, прочные, годные для дальних перелетов».
Он прожил 23 года. Последние его стихи помечены 1941 годом. Вот одно из них:

Нам не дано спокойно сгнить в могиле -
Лежим на вытяжку и, приоткрыв гробы,
Мы слышим гром предутренней пальбы,
Призыв охрипшей полковой трубы
С больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть.
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построились в отряд
И ждем приказа нового. И пусть
Не думают, что мертвые не слышат,
Когда о них потомки говорят.
«Скользит по пахоте пехота…»

Михаил Кульчицкий
В антологии русской поэзии «Строфы века», составленной Евг. Евтушенко, о Михаиле Кульчицком сказано: «1919-1943. Сын царского офицера, затем юриста, писателя. Учился на филфаке Харьковского университета, затем в литинституте. Может быть, был потенциально самым талантливым из всех молодых поэтов, которых у русской поэзии безвременно отняла война. У Кульчицкого был на редкость широкий замах, своя раскованная мощная интонация, по частичкам разобранная затем Лукониным, Межировым. И он отдал дань искреннему, но ложному романтизму, близкому к Павлу Когану: «И вот опять в туманах сизых составы тайные идут, и коммунизм опять так близок, как в девятнадцатом году». Кульчицкий обманывался - коммунизм не был близок ни в девятнадцатом, ни в сороковом. Но в одном и он сам, и другие поэты его поколения не обманулись - в инстинктивном чувстве надвигающейся войны с фашизмом, которая стала их победой, но и гибелью. Первая книга Кульчицкого вышла в 1966 году в Харькове.
Второй тоненький сборник под названием «Рубеж» выпустила «Молодая гвардия» в 1974 году. Книга стихов Кульчицкого с воспоминаниями о поэте издана в 1991 г. в Харькове («Вместо счастья»).
Харьков не забывал Кульчицкого, он здесь родился. Его отец, Валентин Кульчицкий, профессиональный писатель, в 1942 году погиб в немецком плену.
В этом городе началось взросление, становление поэта - писать, печататься он начал рано. Первое стихотворение появилось в журнале «Пионер» в 1935 году. Из Харьковского университета Кульчицкий перевелся на второй курс московского литинститута. Учился и преподавал в одной из московских школ, жил в общежитии, постоянно вынужден был подрабатывать. Самым ценным предметом его быта была толстая бухгалтерская книга, куда Кульчицкий записывал стихи. Сразу был замечен в литинститутской среде, обращали внимание масштабность его таланта, поэтическая зрелость, самостоятельность мышления. Его друзья-коллеги видели в нем сложившегося поэта, связывали с ним большие надежды.
В записной книжке Кульчицкого (16 ноября 1939 г.) среди «заповедей», которым решил следовать молодой поэт, есть такая: «Говорить в стихах с будущим человеком, через головы редакторов и бывших строчек». Но не удавалось молодому таланту перепрыгнуть через головы редакторов и издательских чиновников к своему читателю. Когда в одной из московских газет было напечатано его стихотворение, поэт писал в письме к родным - «выбросили лучшую строфу и исковеркали две строчки», он «железно решил, что это последняя уступка сегодняшним поэтическим нравам». Идти на уступки, лишь бы напечатали, было не в его правилах. «А это трудно - идти полузная, а это трудно - любить страну» («Разговор с т. Сталиным», 1940 г.).
С первых дней войны Кульчицкий - в действующей армии. В декабре 1942 года он окончил пулеметно-минометное училище и в звании младшего лейтенанта отбыл на фронт. Михаил Кульчицкий погиб под Сталинградом в январе 1943 года. Некоторые стихотворения, которые он писал в армии, о которых упоминает в письмах, не сохранились. Привожу одно из них, что до нас дошло. Автор не успел его озаглавить.

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!
Что? Пули в каску безопасней капель?
И всадники проносятся со свистом
Вертящихся пропеллерами сабель.
Я раньше думал: «лейтенант»
звучит вот так: «Налейте нам!»
И, зная топографию,
он топает по гравию.

Война - совсем не фейерверк,
а просто - трудная работа,
когда,
черна от пота,
вверх
скользит по пахоте пехота.
Марш!

И глина в чавкающем топоте
до мозга костей промерзших ног
наворачивается на чеботы
весом хлеба в месячный паек.
На бойцах и пуговицы вроде
чешуи тяжелых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
с ежедневными Бородино.

26 декабря 1942, Хлебниково-Москва.

В отличие от других исследователей творчества поэтов, не вернувшихся с войны, не могу уверенно назвать Кульчицкого романтиком стихотворной стихии. Приведенное выше стихотворение написано им за три недели до гибели. К тому времени он уже простился с фантазиями и стал «завистником-лентяем». Прав Лев Анненский: «Вообще Кульчицкий сделал бы, наверное, все то, чем впоследствии прославились и Вознесенский, и его антиподы из деревенских «формотворцев», у него все можно найти: и фантастическую ассоциативность, и глубокую звукопись, строчка «скользит по пахоте пехота» до сих пор вызывает зависть нынешних «музыкантов языка».
Мы потеряли чрезвычайно интересного поэта.

«Нас не нужно жалеть…» Семен Гудзенко
Ужасна арифметика войны, горестный подсчет убитых, раненых, умерших в госпиталях, известных и неизвестных солдатских могил. Поколение, к которому принадлежали поэты-солдаты, было истреблено дотла: родившихся в 1923-24 гг. в живых осталось три процента, только три бойца из ста остались в живых. Такова цена первого, главного удара войны.
Семен Гудзенко - из числа поэтов, чьи строки были «пробиты пулями». Правда, Гудзенко с войны вернулся, но умер в 1953 году от старых ран, тяжелейшей контузии, прикованный к постели. Умер так, как и предсказал: «Мы не от старости умрем - от старых ран умрем…»
Он родился в Киеве, учился в Москве, в знаменитом ИФЛИ - Институте философии, литературы и искусства - пристанище будущих поэтов, писателей. После войны он и вернулся сюда - институт уже влился в состав МГУ.
Война для него началась с партизанского отряда, куда он был заброшен со спецгруппой после соответствующей подготовки. Потом будет фронт, тяжелое ранение, которое вывело его надолго из боевого строя, лечение в госпиталях, снова фронт, уже в качестве военного корреспондента «Комсомольской правды».
Первые военные стихи Гудзенко - о том, что переживает человек, который столкнулся с жестокостями, и чтобы выжить, вынужден привыкать к смерти, страданиям и потерям. Он сумеет найти собственную интонацию в них, свою тему, свой взгляд на войну, на «человека с ружьем».

Когда на смерть идут -
поют,
а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час
в бою -
час ожидания атаки.
Бой был коротким. А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь чужую.
1942 г.

Так и войдет в отечественную литературу Семен Гудзенко как поэт военного времени. Он закончит университетский филфак, будет много ездить по стране, мотаться по командировкам, привозить из них новые стихи.
Прикованный к постели, он диктовал свои последние стихи… «Мое поколение» - одно из лучших стихотворений о войне.

Нас не нужно жалеть, ведь и
мы б никого не жалели.
Мы пред нашим комбатом,
как перед Господом Богом, чисты.
На живых порыжели от крови
и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели
голубые цветы…

Пусть живые запомнят и
пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую
правду солдат.
И твои костыли, и
смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где
тысячи юных лежат, -
это наша судьба, это с ней мы
ругались и пели…
«Стал я спокойнее
и мудрее…»

Всеволод Багрицкий
В одной из витрин литературного музея в Одессе, посвященной Эдуарду и Всеволоду Багрицким (отцу и сыну), хранится полевая сумка, пробитая осколком. Всеволод был убит 26 февраля 1942 года осколком бомбы. Ему шел 20-й год. Он был близорук, но добился отправки во фронтовую печать, жил жизнью рядового армейского журналиста, делил с солдатами все тяжести и невзгоды, писал статьи и сочинял стихи.
«27 февраля (1942 г. - А.Ч.) привезли мертвого нашего сотрудника - молодого двадцатилетнего поэта Всеволода Багрицкого, - напишут коллеги-газетчики, - осколок попал в позвоночник. Осколок вражеской бомбы пробил и полевую сумку, и тетрадь с надписью «Стихи», и письмо матери. Все это мы послали в Москву, товарищу Фадееву».
Книгу стихов и писем Всеволода Багрицкого издадут через двадцать два года Лидия Багрицкая и Елена Боннер, мать поэта и ее подруга.
Он родился в Одессе, в семье поэта Эдуарда Багрицкого, мамой его была одна из трех сестер, местных красавиц Суок - Лидия Густавовна. Потом неугомонный и энергичный Валентин Катаев перетащит в Москву своих друзей - Багрицкого, Олешу, других. Жили Багрицкие бедно, без бытовых притязаний, снимали подвальные или чердачные уголки. Рассказывают, когда Багрицкий-старший оказался в Москве и получил первый гонорар, из старой перелицованной шинели сшил себе шикарное пальто. Вскоре послал в Одессу жене такую телеграмму: «Загоняй барахло, хапай Севку, катись в Москву!» Такую «непонятную» телеграмму у него не хотели принимать. Склонный к шуткам и розыгрышам поэт объяснил, что в Одессе по-другому не говорят.
В Москве началась новая жизнь трехлетнего Севки. Рос он хулиганистым проказником, как и отец, учился в школе. Его примут в комсомол, он пишет стихи, идет в «Пионерскую правду» работать литконсультантом. Но невзгоды и беды обрушатся на эту семью - в 1934 году умрет от болезни отец, в 1937-м арестуют мать (за обращение в прокуратуру с протестом против ареста мужа сестры поэта В. Нарбута); в этом же году покончит с собой друг и двоюродный брат Игорь Росинский. Всеволод пишет письма матери, добивается свидания с ней. Гордый, одинокий юноша старается все делать сам. В 1939 году едет в казахские степи на свидание с Лидией Густавовной. На станции Жарык, ожидая поезда в Москву, сочинит такие строки:

Облака пролетают, тая,
Я хотел их остановить.
Наша жизнь такая плохая,
Что не стоит о ней говорить.

В 1938 году выйдет первый том стихов Эдуарда Багрицкого. Сын напишет об этом матери и пошлет ей свои стихи:

Над водою голубою
Солнце жирное висит.
Закрывается рукою
Загорелый одессит.
Шелестит вода о камень,
Небо плавает в воде…
Море, полное бычками,
Как в большой сковороде.

В 1940-41 годах Всеволод ходит в студию драматурга Арбузова, вместе с И. Кузнецковым и А. Галичем они пишут стихи для «коллективной» пьесы «Город на заре». Тогда же неудачно женится и быстро разводится.

Стал я спокойнее и мудрее,
Стало меньше тоски.
Все-таки предки мои, евреи,
были умные старики.

23 декабря 1942 года Всеволод Багрицкий отправляется на фронт. Вот запись в его дневнике той поры: «Мне 19 лет. Сейчас вечер. Очень грустно и одиноко. Увижу ли я когда-нибудь свою маму? Бедная женщина, она так и не узнала своего счастья. А отец, который для меня уже не папа, а литературная фигура? Какая странная судьба у нашей маленькой семьи! Я б хотел, чтобы мы встретились, живые и мертвые…»
А жить ему оставалось недолго…