Нина Константиновна Анохина пришла в редакцию и пригласила меня к себе домой, пообещав показать свой архив и «еще что-то для вас интересное». После недолгого запирательства она призналась: у меня есть рукопись Светланы Аллилуевой, дочери Сталина! Что, мол, с ней делать, не знаю, выбросить - не имею права. Может быть, посмотрите?

В тот же день я позвонил ей в квартиру. Нина Константиновна впустила быстрого гостя, провела на кухню, куда принесла из соседней комнаты несколько папок с бумагами. На них лежали пожелтевшие листки с машинописным текстом. Моя рука невольно потянулась к ним, но хозяйка остановила: подождите, мол, сначала расскажу вам о себе.
И я терпеливо слушал эмоциональный рассказ Нины Константиновны, переживая драматические моменты ее жизни, которая длится 82 года. Родилась она в Казани, в 11 лет пришлось идти работать для фронта, помогала выпускать солдатские валенки на пимокатке; потом прикрепили к госпиталю, где таскала раненых, не раз становилась «живым» донором: положат рядом с раненым, воткнут в вену иглу, раскрутят трубочки - и потек красный ручеек от одного к другому.
- Очнется раненый, откроет глаза, а мои в это время уже закрываются обессиленно, - вспоминает она.
Здесь же, в госпитале, и мужа себе присмотрела - молоденького лейтенанта. Потом началась их служба в армии, переезды из гарнизона в гарнизон, из города в город, пока не оставили их в Хабаровске, где полковник Анохин и вышел в отставку.
- А как эта распечатка к вам попала? - перебиваю хозяйку и все-таки направляю разговор в нужное мне русло. Надо сказать, что Нина Константиновна весьма ловко и легко из этого русла выскальзывала, так что я дополнительно узнал о ее личной жизни, о беспробудном пьянстве сына Сталина Васи, сосланного в Казань, о жизни её сына, внуков и т. д. Заодно изучил все ее наградные документы, благодарности, похвальные грамоты, посопереживал по поводу маленькой пенсии, которой только на оплату жилья и хватает. Хорошо, что сын, внук помогают.
- Все же, скажите, как Аллилуева к вам попала?
- Так и я не знаю. Давно это было, работала я в торге «Одежда», дали почитать. Так, видимо, и осталась. Ну, берегла, несколько раз читала. Вот стала перебирать бумаги, наткнулась, что, думаю, с ней делать? Пошла в редакцию за советом…
В конце нашего затянувшегося разговора я все-таки получил от хозяйки сорок с небольшим пожелтевших листов с выцветшим машинописным текстом, завернул в газету и принес в редакцию. С первых же абзацев понял, что я это тоже читал, и в таком же виде: «Двадцать писем к другу» широко ходили по рукам, были своего рода запретным самиздатом. «Мой» экземпляр Анохиной был четвертой или пятой закладкой в машинку, поэтому читался текст с трудом, а кое-где был даже обведен ручкой.
Сегодня и эта первая, «диссидентская» книжечка Аллилуевой, и другие широко известны. Они издавались и в нашей стране, но прежде всего за рубежом массовыми тиражами, и почти всегда становились бестселлерами!
В день смерти Сталина, отца Аллилуевой (в 1956 году она сменила отцовскую фамилию на фамилию матери), будет уместно перелистать ее «Письма к другу…»). Она писала их летом 1963 года в деревне Жуковке, недалеко от Москвы, и считала, что ею «написана книга-исповедь… Мне хотелось бы, чтобы каждый, кто будет читать эти письма, считал, что они адресованы ему лично».
Между тем известно имя человека, которому адресованы эти письма. Это близкий ее друг, физик Федор Волькенштейн, пасынок писателя А.Н. Толстого (в письмах он не называется). Закончив книгу (на это ушло около 40 дней), Аллилуева показала её непосредственному адресату и очень узкому кругу своих друзей. Она понимала, что распространение рукописи угрожает ее безопасности. Ей удалось переправить рукопись на Запад. А в 1967 году Аллилуева уезжает в Индию и становится «невозвращенцем». Затем она переезжает на Запад и продает «Письма» гамбургскому еженедельнику «Шпигель» за 480 тысяч марок (122 тыс. долларов). Это была первая публикация писем.
И бегство из страны дочери советского диктатора, и ее мемуары стали скандалом, мировой сенсацией. Поэтому книге было обречено стать бестселлером. Первое издание книги осуществлено в Лондоне в 1967 году. КГБ, для того чтобы уменьшить эффект от одновременного появления книги на разных языках, предпринял пиратское распространение «Писем» на… Запад вместе с семейными фотографиями из личного архива Аллилуевой, который остался дома. У нас, в СССР, «20 писем к другу» приобрели известность благодаря тому, что они непрерывно передавались западными радиостанциями, вещавшими на СССР. Сама книга была запрещена к ввозу в СССР, но по рукам ходили вот такие машинописные перепечатки, которую сохранила у себя Анохина.
За свою долгую, бурную и противоречивую жизнь в разных странах, с неожиданным возвращением на родину и новым отъездом в Америку Аллилуева напишет не одну книгу («Только один год», «Далекая музыка» - как и первая, это тоже мемуары).
В последние годы она написала несколько небольших работ, в том числе о Б. Пастернаке, а также «Книгу для внучек» (1991 г.). В этой последней книге Аллилуева писала: «Я лишь мечтаю о том времени, когда с плеч многонационального, великого народа свалится тяжелое бремя ленинской партии убийц и обманщиков и люди, наконец, вздохнут свободно. Это не за горами. Мои внучки, конечно, доживут до тех дней».
Смерть Сталина и сегодня для многих остается загадкой - от болезни он умер или был отравлен? Совсем недавно вторая версия широко обсуждалась в печати. Но как-то не очень убедительно это звучало. Вот почему стоит еще раз перечитать «Двадцать писем к другу» С. Аллилуевой, которые и начинаются со смерти Сталина, очевидцем которой была его дочь. Надо лишь иметь в виду следующее: как бы ни складывались их отношения в жизни, как бы ни строго дочь осуждала отца за «плохой» характер, в «Письмах» заметно желание объяснить сталинскую тиранию дурным влиянием его окружения, прежде всего зловещей ролью Л. Берия. Как все происходило тогда, в марте 1953 года?
…В тот день Светлану разыскали на уроке французского языка в академии и пригласили на дачу в Кунцево. На въезде в ворота ее встречали Хрущев и Булганин. Она вышла из машины, они взяли ее под руки. Лица обоих были заплаканы. «Идем в дом, - сказали они. - Там Берия и Маленков тебе все расскажут». В доме, уже в передней мне сказали, что у отца ночью был удар и что он без сознания…
…Отец был без сознания. Как констатировали врачи, инсульт был очень сильным. Речь была потеряна, правая половина была парализована. Несколько раз он открывал глаза. Кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Я сидела возле, держала его руку. Он смотрел на меня. Вряд ли он видел меня. Я поцеловала его в лоб и руку, больше мне ничего уже не оставалось делать.
Кровоизлияние в мозг распространяется на все центры и при здоровом и сильном сердце, оно медленно захватывает центр дыхания, и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов было уже ясно, что кислородное голодание увеличивается. Лицо потемнело, изменилось. Постепенно его черты стали неузнаваемы, губы почернели. Последний час он медленно задыхался, агония была страшная, она душила его у всех на глазах. В какой-то момент (не знаю, так ли на самом деле, но, очевидно, уже в последнюю минуту) он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный, полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел в какую-то минуту всех. И тут (это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, не могу забыть) он поднял руку, не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятным и угрожающим. Неизвестно, к кому и к чему он относился.
В следующий момент, сделав последнее усилие, дыхание вырвалось из тела. Тело успокоилось, лицо побледнело, приняло знакомый облик. Через несколько мгновений оно стало невозмутимым и спокойным. Все стояли вокруг, окаменев в молчании. Потом члены правительства устремились к выходу. Надо было ехать в Москву, в ЦК, туда, где сидели и ждали вестей. Они поехали сообщить весть, которую тайно ждали. Не будем грешить друг перед другом: их раздирали те противоречивые чувства, что и меня, - скорбь и облегчение. Все они (я не говорю о Берия, который был единственным в своем роде выродком) суетились тут все эти дни, старались понять, чем все это кончится. Искренние слезы в эти дни были у многих. Я видела в слезах Ворошилова, Кагановича, Хрущева.
Все разошлись. Осталось на одре тело, которое должно было лежать здесь несколько часов. Такой порядок. Остались в зале Булганин и Микоян. Осталась и я на диване у противоположной стены. Погасла половина всех огней. Ушли врачи… Пришли проститься прислуга, охрана… Повара, шоферы, дежурные диспетчеры охраны, подавальщица, садовники.
И тело увезли. Подъехал белый автомобиль к самым дверям дачи, все вышли, сняли шапки… Захлопнулась дверца машины, и она уехала».
Так умер тиран…

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.