О последствиях деятельности в лесу «черных лесорубов» и браконьеров охотникам-промысловикам известно не понаслышке. В организации самого промысла сегодня тоже много проблем, и они - не только наши, ведь речь идет о сохранении природных богатств.

Взять хотя бы соболиную охоту. В районе имени Полины Осипенко семь охотничьих хозяйств. Считаю, что сейчас у нас идет перепромысел этого зверька. Если раньше в заготовках присутствовала разнообразная пушнина, то сейчас весь упор делается на заготовку соболя. Как это происходит? Перед началом сезона каждый охотник, придя на заготовительный участок, получает на руки уже заполненный договор. Возражения по установленному ему плану добычи обычно во внимание не принимаются, и если охотник к Новому году выполняет или близок к выполнению установленного ему плана, то ему еще дополнительно увеличивают количество соболей, подлежащих сдаче до конца сезона. Раньше участок закреплялся за охотником на 5-10 лет, сейчас закрепление обезличено, и можно лишиться угодий в случае невыполнения плана. Поэтому он вынужден или до конца отлавливать соболя, не оставляя для воспроизводства, или... закупать шкурки, чтобы сдать в счет плана. Можно сдавать и прошлогодние, если такие имеются, охотников уже приучили откладывать пушнину на «черный день», но сделать это все труднее, поскольку соболя в тайге становится все меньше.
Непонятно, от чего зависит этот план. Если исходить из того, что он опирается на добытое прошлых лет, показатели будут необъективны: ведь охотники вынуждены сдавать не только то, что добыли в сезон. Учетные данные тоже не могут быть основанием для определения плана. Мы заполняем сейчас карточки только маршрутного, суточного учета, которые не дают достаточной картины о количестве соболей на участке. Да и заполняются эти карточки зачастую формально. Квалификация многих охотников сегодня такая низкая, что они не могут отличить след соболя от следа крупного колонка или норки, а тем более - след одного соболя от следа другого. Какие же тут могут быть достоверные сведения?
По моему мнению, к середине зимы, когда промысловики выходят из тайги, нужно проводить корректировку плана. А после окончания сезона желательно было бы собирать сведения о количестве оставшихся на участке соболей, при необходимости выезжать специалисту на сомнительный по сведениям участок. Но этого не делается. И никакой работы среди охотников, а среди них много молодых, не проводится. На приемном пункте нет наглядной агитации по технике промысла, первичной обработке шкурок, способам устранения дефектов, образцам ловушек и прочего. Не проводятся и собрания как перед промыслом, так и после его окончания.
При достойной закупочной цене охотники будут сдавать все добытое, и это будет реальный план. Но закупочные цены сейчас низкие. И, как ни странно, они падают, хотя на аукционах цены на соболя баснословные. Если в сезоне 2006-2007 года в среднем соболь закупался в пределах двух тысяч за шкурку, то в прошедшем - по 1500 -1700 рублей. При этом качество особой роли не играет, и это поневоле заставляет охотника продавать лучших соболей на сторону. Получить ответ на вопрос, кто регулирует эти цены и куда уходит разница между закупочными и аукционными ценами, охотникам пока ни от кого так и не удалось. А ведь при цивилизованном, а не таком диком подходе, как у нас, наверное, шкурки соболя при приемке должны были бы бирковаться, и оплата промысловику должна производиться после торгов на аукционе, в зависимости от их результата.
Не лучше и положение с численностью копытных в районе: на грани исчезновения косули, до предела уменьшилась численность северного оленя, изюбра, кабарги. А количество лосей, считаю, подошло к критической черте. Если раньше кооп-зверпромхоз заготавливал ежегодно в пределах 20-30 тонн, то сейчас охотник-промысловик с трудом может добыть одного лося. В лихие 90-е годы браконьеры отстреливали лосей с вертолетов, охотники писали тогда во все инстанции, но полеты вертолетов не прекратились, пока не было уничтожено основное поголовье. Кроме того, сейчас изрядное количество нарезного оружия на руках у людей, зачастую не связанных с промыслом. И как только ото льда вскрываются речки, по большой воде курсируют лодки и идет отстрел лося, обычно маток, которые чаще всего телятся у воды. То в одном месте охотники видят еще живых телят (обычно рождаются два теленка) у останков матери, то в другом месте находят уже погибшего от голода теленка. Прекратить такие зверства можно, наверное, если организовать рейды с милицией. Но до этого дело все почему-то не доходит.
Более того, второй год подряд продают лицензии на отстрел телят лося возрастом до года. Как правило, телята всегда держатся возле матери, поэтому и она часто попадает под выстрел. Отстрел телят может быть оправдан где-то в центральной части России, где большая численность лосей и мало естественного корма. Но у нас ведь совсем другая ситуация.
Кроме браконьерского отстрела, в уничтожении копытных участвуют и волки, численность которых в последние годы увеличилась, потому что перестали уничтожать этих хищников с помощью яда и организовывать охотников для их отлова. За уничтожение волка раньше выплачивали хорошие премии, устраивались краевые конкурсы. Сейчас этого нет, и волки хозяйничают в тайге беспредельно.
От забот в повседневной жизни, конечно, никуда не денешься. Но ведь и о будущем нужно заботиться, чтобы потомки не проклинали нас за то, что в речках нет рыбы, а вместо тайги - безжизненная пустыня.

И. Преображенский, промысловик с 29-летним стажем, село имени П. Осипенко.