Первый полет Бориса Валентиновича едва не закончился трагедией.

Он вспоминал: «Проблема возникла перед включением двигателя на торможение. Я должен был, глядя на проплывающую Землю, проконтролировать, не вращается ли корабль и правильное ли он занимает положение. Иначе, если двигатель расположен не против движения, включение его может привести не к торможению, а к ускорению, и тогда я остался бы пленником орбиты (запаса топлива на исправление ситуации уже не было). И тут выяснилось, что баллистики ошиблись, - корабль оказался на ночной стороне раньше предполагаемого времени. Я не видел Землю и поэтому визуально не мог определить правильность положения и ориентации корабля. Принял единственно верное решение - выключил уже запущенную программу посадки».

Когда космический корабль вышел в зону радиосвязи, из ЦУПа посоветовали на следующем витке сориентировать корабль вручную. Борис Волынов легко справился с этим и дал автоматам команду на спуск. Двигатель отработал положенное время, и «Союз-5» наконец-то устремился к Земле. Через 6 минут от спускаемого аппарата должны были отделиться бытовой отсек и приборно-агрегатный. Космонавт услышал, как над головой грохнуло, балка, на которой установлен люк-лаз, прогнулась и сразу же встала на место. Видимо, на секунду образовался зазор в люке, и этого было достаточно, чтобы давление в кабине упало на 100 миллиметров ртутного столба. Однако самое страшное было впереди: в иллюминатор Борис увидел торчащие антенны. Это означало, что массивный приборно-агрегатный отсек не отошел. В такой ситуации Бориса Волынова ждала верная гибель при прохождении плотных слоев атмосферы.

- Я понимал, что жить осталось не так много, - рассказывает Волынов. - В бортовой журнал записывал самое главное. Когда вошел в плотные слои, в иллюминаторе увидел огненные струи. Мне казалось, что они уже и между стеклами. В кабине запахло дымом - это горела уплотнительная резина на крышке люка. Паники у меня не было, голова была ясная, но жить очень хотелось...

Борис Волынов вырвал листки, где были записи о стыковке, и положил их в середину бортжурнала. При пожаре у них там больше шансов уцелеть. Корабль вращался, и он видел попеременно то Солнце, то Землю... И вдруг раздался новый взрыв. Волынов подумал: «Это последнее, что я услышу». Но нет, он все еще был жив. Корабль стал вращаться очень быстро, голова-ноги, голова-ноги. В иллюминатор он заметил, что укрепленный снаружи металлический индикатор стал мягким, «поплыл» и на глазах испарился. Корабль летел, объятый пламенем.

Взрыв отделил-таки спускаемый аппарат от приборно-агрегатного отсека. До Земли еще оставалось километров девяносто. Кабина была полна едким дымом. Если бы произошла разгерметизация (а оставались миллиметры несгоревшей резины), то ни единого шанса выжить у Бориса Волынова не было бы..

Спуск продолжался в нештатном режиме - при огромных перегрузках и бешеном вращении. Врачи потом удивлялись, как выдержал все это организм, почему не произошло кровоизлияние в мозг.

Затем раздался хлопок - значит, должен выйти парашют. Но Борис Волынов понимал, что при вращении стропы закрутятся, купол сложится и тогда аппарат камнем будет падать на Землю. Но и здесь повезло - стропы хотя и закрутились, но корабль остановился и начал вращение в другую сторону. Купол не смялся. Борис подумал: «Значит, еще поживу...» Когда на Земле он открыл люк-лаз, то увидел: снаружи вместо жаропрочной стали - застывшая «шапка» расплавленного металла. При посадке удар был такой силы, что у Волынова произошел перелом корней зубов. Когда через 40 минут к нему пробились спрыгнувшие с парашютов поисковики - три солдата и старший лейтенант, Борис Волынов снял шлемофон и спросил: «Посмотрите, я седой?». «Да нет вроде», - ответил лейтенант».