Это давало основу для уверенной самостоятельной работы в незнакомой пока, но сравнительно небольшой области. Кроме того, со многими руководителями области, районов и города Биробиджана я был знаком. Знал и всех руководителей крупных предприятий, строек и совхозов. Проблемы, с которыми столкнулся там в экономике, аналогичны хабаровским, только значительно меньше по числу, да и по своей сложности уступали тем, с которыми приходилось сталкиваться раньше. Но вот людей, их характеры, знания и опыт, их исполнительность и дисциплину не знал. Узнать все это и есть первая задача.
Еще одна деталь: область национальная. И хотя жителей еврейской национальности всего около десяти процентов от общего числа населения, свои особенности область (а больше всего город Биробиджан) имела, и это надо учитывать. Не забуду, например, как меня рассматривали в первые дни приезда на улицах Биробиджана люди. Жил еще в гостинице. Рядом с ней, на центральной улице, которая носила имя писателя Шолом-Алейхема, находился продовольственный рынок. На работу выходил около восьми часов утра, но в это время с рынка уже возвращались со своими покупками пенсионеры. Вот навстречу идет старенький еврей. Он купил курочку (они покупали только живых курочек, чтобы использовать в своих национальных блюдах, включая потрошки). Купленную птицу держит под мышкой, причем обязательно хвостом вперед. Вдруг видит, что из гостиницы выходит незнакомый высокий мужчина и идет ему навстречу. Он догадывается, что это и есть тот новый второй секретарь обкома партии Пастернак, которого биробиджанцы еще «не раскусили»: еврей он или не еврей. Вот этот старичок и хочет толком рассмотреть новичка. Останавливается за несколько метров на самом краешке тротуара и, совершенно не стесняясь, во все глаза рассматривает меня, медленно поворачиваясь по мере того, как я прохожу мимо. Поскольку он намного ниже меня ростом, смотрит снизу вверх, и это выглядит еще более комично. Делаю вид, что не замечаю этого любопытного «изучения» моей персоны, но только делаю вид. На самом деле это так необычно. Но тут нет ничего необычного для определенной части еврейского населения Биробиджана. Это только маленький пример некоторого «своеобразия» людей, с которыми я раньше не встречался, например, в Хабаровске.
А вот прием «национальной солидарности» (уже из рабочей практики), который познал намного позднее. Думаю, не открою большого секрета, если напомню, что партийные комитеты очень внимательно изучали кадры перед их выдвижением на вышестоящую работу. Мне, как секретарю обкома, заведующий промышленно-транспортным отделом представлял краткие справки (их называли «объективками»), в которых указывались все биографические данные, включая национальность, на тех кандидатов, которых он предлагал назначить на новую должность. Было принято обсуждать не менее трех кандидатур. Обычно три и предлагалось. Заведующим отделом был Лазарь Борисович Абрамович, с которым мы давно знакомы, так как оба работали года два назад вторыми секретарями горкомов (я - Хабаровского, а он - Биробиджанского). К нему я относился с большим уважением. Так вот, дает Лазарь «объективки». В первое время я не знал (а потом знал точно), что две первые кандидатуры будут обязательно русские (или какой-нибудь другой национальности), а третьим - обязательно еврей. Причем первые две кандидатуры по своим моральным и деловым качествам явно уступают третьей. Настолько уступают, что я обязательно вынужден буду согласиться на третью кандидатуру еврейской национальности. Когда я безошибочно изучил «тактику» заведующего отделом, как-то сказал: «Лазарь, ну что ты ерундой занимаешься? Если еврей лучше двух других, ну и называй его первым». Мы друг друга хорошо знали и взаимно доверяли, но Лазарь, хоть и с улыбкой, но отвечал: «А вдруг ты меня в национальном пристрастии заподозришь?». Я, как бы в шутку, парировал: «А ты думаешь, я не понял, что это твой проверенный метод протаскивать своего в начальники?». Мы смеялись, но старались выдвигать лучших: ведь от того, как они будут работать, зависит успех дела, которому мы оба верой и правдой служили. Но «приемчик» такой «национальной солидарности» был.
В самые первые дни в области представилась возможность познакомиться с проступками одного высокопоставленного областного начальника и, главное, с их оценкой в обкоме партии высшим лицом - первым секретарем обкома, моим давнишним коллегой по заводу «Амурсталь» и другом Львом Борисовичем Шапиро. Фамилия у провинившегося начальника русская, а национальность - еврейская (что в России не является редкостью). Лев Борисович, как бы в порядке товарищеской информации, предупредил, что на заседании секретариата обкома (а это первое официальное заседание после моего избрания) будет рассматриваться жалоба на всем известного и очень уважаемого в области управляющего строительным трестом. И добавил: давай, мол, всыплем ему как следует, и этим ограничимся. На вопрос, в чем заключается суть жалобы, сказал, речь идет о распределении новых квартир в построенном трестом доме.
Порядок предоставления квартир был единым в стране. В трудовых коллективах он обеспечивался профсоюзными организациями. Очередность на получение квартир устанавливалась с учетом фактической обеспеченности семей жильем, стажа работы и трудовой активности одного из членов семьи (мужа или жены). Списки очередности опубликовывались (вывешивались) в коллективах. Юридическое оформление документов на получение ордера на квартиру (право на заселение квартиры) производилось исполкомами местных Советов. Контроль за соблюдением жилищного законодательства осуществлялся не только профсоюзными и советскими организациями, но и партийными. Коммунисты-руководители, допускающие нарушения порядка предоставления жилья или злоупотребления своим служебным положением, привлекались к строжайшей партийной ответственности, вплоть до исключения из партии и освобождения от занимаемой должности. Такой (вкратце) существовал порядок. В Хабаровске мне довелось восемь лет возглавлять городскую партийную комиссию по контролю за соблюдением порядка распределения и предоставления жилья, так что я досконально знал жилищное законодательство.
А теперь вернемся на «биробиджанскую землю». Из сообщения проверяющих выяснилось, что «многоуважаемый» управляющий трестом с нарушением жилищного законодательства предоставил квартиры своим родственникам и «очень нужным» влиятельным знакомым вне очереди. Это документально подтверждено, да и сам управляющий вынужден это признать. Но держался он несколько вызывающе: чего, мол, вы придираетесь? Я, дескать, первый руководитель в тресте и имею право на собственное мнение при принятии решений по распределению квартир. Я давно знал честность, порядочность и принципиальность Льва Борисовича. Он не из трусливого десятка: допусти нечто подобное любой из руководителей «Амурстали», ему бы не поздоровилось, и первым бы на этом настаивал Шапиро. А тут Лев почему-то все «спускает на тормозах». Во-первых, подобный вопрос надо было рассматривать не на заседании секретариата, который не имел даже права объявить партийного взыскания виновному коммунисту, а на бюро обкома, и, во-вторых, рассматривать не как жалобу на коммуниста, а как его персональное дело, с самыми строгими выводами. Я не сомневался, что управляющий трестом хорошо знал эту «тонкость» партийных правил, поэтому и вел себя так агрессивно. Когда мне предоставили слово, я категорично заявил, что не считаю правильным обсуждать этот вопрос на секретариате и настаиваю перенести его рассмотрение на бюро обкома, как персональное дело коммуниста-управляющего. И если он до этого сам не устранит допущенные нарушения жилищного законодательства, то буду настаивать на его исключении из партии и освобождении от занимаемой должности. Заметил, что другие секретари обкома разделяют такую постановку вопроса, но сами этого почему-то не высказали. Я еще не знал всех особенностей «национальной» области. В «еврейской общественности» области (особенно в ее «элите») не явно, но проявлялась многовековая национальная традиция взаимовыручки, преклонения и почитания более влиятельных и состоятельных соплеменников в расчете, при случае, на их помощь и поддержку. Отсюда, видимо, и то всепрощенчество со стороны «общественности» к «проделкам» руководителей-евреев (они такие уважаемые, безгрешные и всемогущие, что кого-кого, а их трогать нельзя).
Провинившийся управляющий совсем не ожидал такого поворота событий и, похоже, опешил. Лев Борисович с пониманием посмотрел на меня и согласился с предложением, добавив, что у виновника, мол, есть возможность самому все исправить. (Думается, что двадцатилетняя трудовая школа социальной справедливости амурсталевских сталеваров-металлургов, которую прошел честный и бескорыстный Лев Шапиро, легко победила незаметно появившееся ложное чувство вины перед соплеменниками в случае строгого спроса с виновного управляющего трестом.)
Мне потом рассказывали, что случай с управляющим трестом наделал много «подпольного шума» в Биробиджане. Но что было дальше? Управляющий сам отменил все свои решения, отобрал квартиры у своих родственников и «друзей», предоставив их тем, кому было положено, письменно сообщил об этом в обком и попросил не рассматривать его персональное дело на бюро обкома, заверив, что он сделал правильные выводы.
После нашего «первого знакомства» управляющий не раз пытался «попробовать меня на зуб» на различных хозяйственных вопросах в капитальном строительстве, но убедившись, что я не новичок в этом деле, решил, видимо, что лучше со мной дружить. Между нами установились нормальные деловые отношения.
Но моя позиция и оценка действий управляющего были непривычны для определенной части биробиджанцев и вызвали разную реакцию. Еврейская «диаспора» (как сейчас модно говорить) пребывала в недоумении: «Как же так (?) - кое-кто говорил, что Пастернак - еврей, но какой же он еврей, если так поступил с управляющим?». В производственных же коллективах с одобрением отнеслись к тому, что наконец-то дали по рукам одному из «ненаказуемых» больших начальников. Довольно скоро ощутил доброе к себе отношение простых людей. А в области еще какое-то время спорили между собой о моей национальности.
Вспоминается довольно забавный случай. На одном из заседаний бюро обкома партии, которое проводил я (Лев Борисович был в отпуске), резко критиковали одного областного начальника. Вопрос стоял так, что он мог получить строгое партийное наказание. Поскольку обсуждение затянулось, я объявил перерыв. Когда выходили из зала заседаний, со мной рядом оказался Всеволод Колягин.
Он возглавлял очень важную для сельскохозяйственной области организацию - «Сельхозтехнику». Севка наклонился к уху и шепчет: «Витька, не давай спуску, они спорят между собой, еврей ты или нет». Оказывается, критикуемый был евреем (о чем я даже и не задумывался, для меня это не имело никакого значения), и сидящие рядом с Севкой приглашенные на бюро обкома шепотом, но горячо спорили между собой: еврей Пастернак или нет. Закончилось то заседание бюро мирно: областного начальника только строго предупредили. А Севкины «соседи» так и разошлись каждый при своем мнении. Немного прошло времени, и ни для кого уже не была загадкой моя национальность. А для меня не имело никакого значения, какой национальности мои коллеги, руководители предприятий и просто рабочие, с которыми мне приходилось решать многие проблемы в жизни области. Важны были их человеческие и деловые качества.
Смотрины
А теперь расскажу о том большом изменении (можно сказать, перевороте) в моей работе и жизни, которое произошло вскоре после XXVII съезда КПСС. Был поздний субботний вечер, вернее, уже ночь - без пяти минут двенадцать - 25 марта 1986 года. Мы с Валей еще читали, но собирались выключать свет и спать.
Вдруг раздался телефонный звонок. Тумбочка с телефоном рядом с моей кроватью. Сразу же взял трубку и ответил. Безо всяких «здравствуй» раздается голос А.К. Черного: «Ты еще не спишь?» (Здороваться он считал лишним, все ему подчинены, и все должны его узнавать без этих «формальностей».) Меня такое обращение не удивило, но встревожило. Во-первых, позвонил сам (всегда по его поручению звонили или помощник, или дежурный по крайкому). «Случилось что-то очень опасное, где-то большая авария, - вот первое, что мелькнуло тревожно в мозгу, - иначе сам бы не звонил». А Алексей Клементьевич после моего ответа, что не сплю, но уже собрался, спокойно так говорит: «Тебе в понедельник, в девять часов утра, надо быть в ЦК в нашем секторе у Могильниченко». «Наш сектор» - это сектор отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС, курирующий Хабаровский край.
Я спросил, почему так срочно и по какому вопросу меня вызывают. Алексей Клементьевич ответил, что тоже не знает, ему, якобы, не сказали. Потом помолчал немного и добавил: «Смотрины, видимо, какие-то, так что готовься к переменам». И еще: «Завтра я буду у себя работать с документами. Если хочешь, заходи часиков в 12, посоветуемся. Ну а теперь, если сможешь, то спи».
Я положил трубку, посмотрел на Валю. Она была рядом, все слышала. Подумали мы, поразмышляли, и оба пришли к выводу, что нам, скорее всего, надо будет снова собираться к переезду: в то время мое служебное положение не позволяло отказываться от «мнения ЦК», это было не принято. Но куда? Я высказал мнение, скорее всего, в Узбекистан: тогда только начали «раскручивать» так называемое «узбекское дело», и туда стали переводить «для укрепления» кадры из России.
Ночь у нас прошла почти без сна. На следующий день, в воскресенье в 12 часов, встретились с Черным. Поговорив обо всем и ни о чем, закончили тем, что Алексей Клементьевич сказал:
«Если будут предлагать «ерунду», не соглашайся». Намекая на то, что он не вечно будет «первым», попросил сразу же, как я узнаю, что предлагают, позвонить ему. В 15 часов я улетел в Москву.
Понедельник последней недели марта 1986 г., 9 часов утра. Я в кабинете заведующего сектором отдела ЦК КПСС Константина Николаевича Могильниченко. Мы знаем друг друга не один год. Его отношение ко мне можно назвать благожелательным. На вопрос: в связи с чем меня так срочно ночью в субботу решили вызвать в ЦК, он «глубокомысленно», слегка улыбаясь, ответил, что в общем-то знает причину вызова, но мне об этом скажут другие. А сейчас, мол, меня проводят к секретарю ЦК, заведующему орготделом ЦК Разумовскому. Инструктор орготдела, курирующий наш край, сопровождает меня в главное здание ЦК КПСС, где находятся кабинеты секретарей и зал для заседаний Секретариата ЦК КПСС. Мне в этом здании раньше не приходилось бывать.
Приглашают пройти в кабинет Разумовского. Мы с ним знакомы, он раньше работал председателем крайисполкома Краснодарского края, так что когда-то были коллегами. Встречает неформально, с улыбкой, как старого знакомого, выйдя навстречу. Приглашает садиться, и сам сел напротив, за приставной столик. Начал разговор так, будто мы по-прежнему оба председатели крайисполкомов: как идет зимовка скота, как с надоями молока, чувствуется ли у нас весна, как дела с ремонтом сельхозтехники и прочее о делах председательских, но ни слова о том, ради чего меня вызвали. Я отвечаю на «интересующие» его вопросы, поддерживаю его «непринужденный» тон разговора, сам думаю: «Коли разговор начали «орготдельцы» (они занимались кадрами), значит, все-таки речь пойдет о каком-то назначении с переездом». Вдруг Разумовский говорит, что со мной хочет познакомиться Владимир Иванович Долгих (это кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС, ведающий вопросами тяжелой промышленности, энергетики, транспорта и связи). Совершенно новый поворот в моих предположениях! «Он, - говорит Разумовский, - тебе обо всем и скажет».